Не вышло, не получилось. Татьяна Замировская о новом альбоме Ника Кейва
27 ноября 2016 Культура, Музыка

Не вышло, не получилось. Татьяна Замировская о новом альбоме Ника Кейва

+
Странно поверить, но Ник Кейв записал один из сильнейших своих альбомов. О том, что искусство вряд ли поможет справиться с болью, но боль, как ни чудовищно признать это, делает искусство глубже и правдивее.

Nick Cave

Skeleton Tree

Вместе с альбомом был презентован фильм «One More Time With Feeling» — фактически это подзабытый формат альбома-фильма, эмоциональной хроники о том, что происходит в жизни артиста во время записи релиза. Фильм состоялся как исследование на тему потери и переживания горя — он о том, как музыкант пытается справиться со случайной, нелепейшей смертью своего сына Артура. Кейв утверждает, что основной массив текстов и музыки был завершен до того, как все случилось (после, по его словам, тексты уже были невозможны), — но так получается еще страшнее: ощущение трагедии нависает над каждой строкой тягучим облаком. Этот не поддающийся артикуляции квантовый эффект — когда прошлое изменяется под воздействием неумолимой черной гравитации коллапсировавшего настоящего — кажется здесь настолько естественным законом творчества (пожалуй, что и единственным реально работающим), что особых вопросов к Кейву нет и быть не может. Альбом получился тихим и сдержанным; да, он все на те же любимые Кейвом темы взаимоотношений с Богом и религией — но теперь вроде как с другой стороны. Там, где раньше Кейв шумел и играл в уличного проповедника, теперь лишь шепот и комом подступающие к горлу речитативы под монотонную и ритмичную, почти эмбиентную музыку, гудящую, словно тектоническая вибрационная память руин после того, как землетрясение уже случилось и все рухнуло.

Основной вывод фильма, пожалуй, таков: не вышло, не получилось. Вероятно, это и делает альбом настолько сильным, леденящим, вызывающим оторопь. Не справился, все нормально (последняя строчка альбома именно такая: все нормально).

Там, где раньше Кейв шумел и играл в уличного проповедника, теперь лишь шепот и комом подступающие к горлу речитативы под монотонную и ритмичную, почти эмбиентную музыку.

Кейв приходит к выводу, к которому, как это ни грустно, придет каждый. Боль не становится меньше — просто с ней начинаешь как-то сосуществовать. Рана не затягивается — просто учишься жить так, чтобы она не сильно мешала. Провалы и пустоты от исчезновения близкого человека нельзя заполнить творчеством, искусством, новыми людьми, религией, эзотерикой — чем угодно вообще. Да, это помогает отвлечься, попытаться подвести под случившееся некие смыслы, иллюзию рацио. Но это по-прежнему пустоты, провалы и зияния. Они всегда рядом.

Кейв выстраивает вокруг зубчатых, неуютных, воющих траекторий этих провалов музыку — осторожную, какую-то изумленную. Собственно, и вызывает она подобное чувство — тихое изумление. Все песни пронизаны ледяным спокойствием, смирением, нехорошим знанием о невыговариваемом и оцепенением перед поздновато открывшейся истиной о том, что все это — искусство, творчество, ощущение себя передатчиком потусторонней волны — не лечит, не работает. Когда он поет, почти заклиная (призываю тебя голосом своим!), обращаясь страшно подумать к кому — а в ответ тишина, понимаешь, что тут происходит диалог. Раньше он не слышал ответной тишины — теперь он с ней разговаривает. Талант слышания данной разновидности тишины является сложнейшим из искусств, но производящему его приходится нелегко. Никакой сентиментальности и стенаний тут вы не увидите — скорей, вплотную приблизитесь к выводу о том, что коммуникация невозможна, письма на ту сторону не доходят, какими бы точными и красивыми они ни были.

Слушать этот альбом странно и неуютно, зато он вызывает почти религиозный шок от того, насколько оказываются связаны эти незаживающие раны с чем-то живым и правдивым. С тем самым струящимся через кровоточащие провалы ослепляюще нестерпимым золотым сиянием, которое — везде и в котором мы рано или поздно растворимся. Прошлые заигрывания Кейва с религиозной тематикой были игрой — здесь же чувствуется, что он в каком-то смысле коснулся этого золотого сияния, и рассказал бы, если мог, только вот после этого уже не о чем говорить: все возможные слова и есть это сияние, и тишина, и смирение.

+