Партизан сумрачного леса. Татьяна Замировская о новом альбоме Вольского
12 января 2017 Культура, Музыка

Партизан сумрачного леса. Татьяна Замировская о новом альбоме Вольского

+
Трудный и долгожданный релиз Вольского, который был записан на деньги, собранные краудфандингом, оказался ретроспективным, искренним и требующим внимательного прослушивания.

Лявон Вольскі

Псіхасаматыка

Ретроспективный формат перелистывания семейного альбома, как в душераздирающем видео на песню «Цёплае мінулае» (по сути, «битловская» In My Life в версии Вольского), пронизывает собой весь альбом — словно у Вольского появилась возможность осмыслить все, подвести итоги. Несмотря на бойкий постгранджевый звук (пусть и более мягкий, чем в «Грамадазнаўстве»), Вольский звучит растерянным, но растерянность он проговаривает так метафорично и мрачно, что ему самому психосоматическая катастрофа не грозит. Чего не сказать об обществе в целом.

Музыкально альбом тянется в сторону пост-гранджа — такого, как у Therapy?, а не Nirvana (в смысле, это больше Ирландия, чем Сиэттл, и уж точно скорей Troublegum, чем Nevermind). В каком-то смысле альбом напоминает ранние работы NRM, будто актуальный саунд Вольского — разновидность ностальгии о том, как звучали бы NRM прошлого в идеальном мире, который так и не случился. Вообще, окончательно не случившегося идеального прошлого тут много — у Вольского получилась антропологически-биографическая дистопичная зарисовка о последних 20 годах как минимум.

Искусство не лечит, не уменьшает боль. Но оно — единственный способ не молчать о ней.

Альбом получился таким личным и одновременно глобальным, что расслушать его с первого раза тяжело. Он даже может показаться скучноватым, если послушать все песни бойким комплектом. Лучше слушать по одной — они слишком концентрированные. Вольский рассуждает о призрачном противостоянии города и леса (кто помнит зимние игрища в партизан, кто бегал с юными НРМ 90-х по лесочку около Уручья?), в духе Акудовича жонглирует метафорой отсутствия («Няма калі»), размышляет о мнимости, искусственности всего — пытаясь сформулировать свою роль в происходящем, предполагает, что его нарисовал художник в общей картине среди прочего. Похоже на то, что раньше Вольский искал свое место в происходящем, а теперь нашел и находится там — но не видит, где оно. Лес, туман, темнота. Поэтому даже в обличительной гражданской риторике присутствуют саморефлексивные нотки — «ты сам сабе вораг, сам сабе кат, мой брат», «мы пераможам — незразумела каго, каго и навошта».

И несмотря на то, что Вольский часто употребляет слово «мы», его нынешнее «мы» — другое. Нечеткое, расположенное ближе к «я» и «никто», чем к «они» или «вы». Вольский растерян и по поводу Беларуси, и по поводу мира в целом, но рефлексирует это через призму персонального. И если классические NRM обожали волевую, призывную риторику второго лица — «бяры маю гітару ды спявай», «ты не чакай — сюрпрызаў не будзе», «падымі мяне», здесь проступает одинокое, нечеткое «мы» («мы ўсе персанажы камедыі, што цягнецца безліч гадоў»), возникающее в рамках разрушенного, рассыпавшегося личного пространства. Как будто слушателя осторожно берут за руку: ты еще тут?

В этом смысле неудивительно, что Вольский постоянно намекает на то, что все вокруг — декорация, постапокалиптическая вязкая иллюзорность, как в песне «Жорны», которая тематически немножко пинкфлойдовская The Wall. Словно ему необходимо было процарапать декорацию реальности до чего-то более-менее истинного — но, продравшись через мутные слои, обнаруживаешь, что там ничего нет, потому что ты тоже был кем-то нарисован на этих бесконечных обоях, слоями налепленных поверх бесконечной белой стены. По сути, Вольский именно что очутился в сумрачном лесу в самый уязвимый момент своей биографии — и эта болезненная дантовская история в свете трагических событий его жизни напоминает о том же, о чем пел Ник Кейв на последнем своем альбоме. Искусство не лечит, не уменьшает боль. Но оно — единственный способ не молчать о ней. И в данном смысле это важнейший альбом.

+