Дурнушка. Колонка Евгении Добровой
2 августа 2013 Колонки

Дурнушка. Колонка Евгении Добровой

+

Колумнистка «Большого» Евгения Доброва рассказывает о том, почему нельзя задавать вопросы Богу.

dobrova_logo«Зная, что она вовсе не красавица, Тиёко утешалась тем, что безобразные лица тоже обладают своими достоинствами. Она считала, что зрелое лицо у некрасивых людей более выразительно, более эмоционально, чем у холодных красавиц. Это убеждение было крепким».

Это из Мисимы цитата. И вот я это к чему…
В школе я очень хорошо соображала. В средней школе. Потому что в младшей ты еще молекула молекулой и думаешь только о том, у кого почерк красивее получается — у тебя или у Катьки-Левши, кого с прописной на «взрослую» линейку уже перевели, а кого нет; а в старшей — какие там мозги, там гормоны.
Так вот, в средней школе у меня было несколько любимых учительниц. Одна вела черчение и «изо». Обычно любовь учителя и ученика взаимна — ни разу я не видела такого, чтобы в одну сторону. И  вообще даже, это не взаимная — а к знаниям. Это близко к чувству соборности. И потом только переносится на человека, раз он такой «свой».
В общем, любила я свою изошницу — и она меня.
Ей лет семьдесят было. Она была помешана на красоте, эстетике и пропорциях. В кабинете — как положено, гипсы, греческие головы, картины в рамах (пейзажи с натюрмортами — ее), планшеты, икебана… Большой светлый класс. Сидим мы, рисуем, а она медленно ходит по рядам — замрет на секунду над партой, если надо, подправит и дальше идет.
Для черчения она клеила замысловатые конструкции из спичечных коробков, которые мы должны были проецировать на бумагу по трем осям с соблюдением размеров и пропорций.
Все сидят, пыхтят — это не там, это не так… Сложно. В классе было двадцать человек, а получалось только у двоих: у Левши и у меня. Ну, с Левшой все ясно — они всегда художники, чему тут удивляться. А я просто соображала, что к чему.
Чертили мы раз в неделю. Сооружения из коробков становились все сложнее и сложнее. Под конец года это был уже сущий Татлин. Ни у кого не получалось, но учительница от программы не отступала. Она подходила с ластиком к каждому и выправляла чертеж.

dobrova_m-480x558И наступил момент, когда не смогла начертить даже Левша. А я начертила.

Изошница застыла у меня за плечом, она стояла дольше, чем обычно, и молчала. А потом сказала:
— Господи, ну почему так жизнь устроена! Почему или ум — или красота? Почему сразу нельзя?!
Она не воскликнула, нет, она это тихо сказала. Никто, кроме меня, не слышал. Я подумала: неужели она не понимает, что я пойму! В свои семьдесят она смотрит на двенадцатилетнюю рисующую меня, и ее душа кричит о том, что мир несправедлив. В свои двенадцать я узнаю о вопиющей некрасоте. Она не может скрыть своего отчаяния. Уж кто-кто, а она знает, что красота — это страшная сила.
Всю жизнь я удивлялась, почему же она — педагог с пятидесятилетним стажем — сказала это при мне. Случайно вырвалось? Усталость? Возраст?
А потом поняла. Я просто исчезла для нее тогда, для нее исчезло в тот момент все, ей было неважно, слышат ее или нет, она разговаривала не со мной и не с собою даже. Она разговаривала с Богом.
Потом, во взрослой жизни, я много раз была и красавицей, и чучелом. Случалось, даже пользовалась оперением гадкого утенка: про магнетизм дурнушек знают все — Лиля Брик, Полина Виардо, — или не пользовалась, если не было настроения, а лежала носом к стенке, — а потом вставала и шла к парикмахеру. Все бывало.
Но я всегда помнила урок, который, тогда еще подсознательно, я усвоила на черчении — никогда не спрашивать у Бога: почему?
Ответ все равно не получишь. Даже если ты учитель и точно знаешь, что на все вопросы он есть.

+