Хомотенда и вечность. Колонка Татьяны Замировской
29 ноября 2016 Колонки

Хомотенда и вечность. Колонка Татьяны Замировской

+
В журнале «Большой» мы крайне толеранты и безраличны к тому, как именно определяет себя человеческое существо — мужчиной, женщиной или третьим полом.  Лишь бы человек был хороший. И умный. И не бесил. Куда с большим фашизмом мы относимся к  феминитивам, и хотим знать мнение нашего колумниста Татьяны Замировской на этот счет.

Татьяна Замировская
По белорусским СМИ недавно прокатилась, будто цунами, опустошающая разум волна обсуждения феминитивов — гендерно окрашенных «женских» наименований профессий, которые отсылают к якобы исконно «мужским» занятиям. Белорусского читателя порой вводят в исступление «авторки», «редакторки» и «профессорки»: безусловно, больные на голову боевые феминистки вымещают свои комплексы на несчастном русском языке, как же иначе? Наиболее терпеливые из белорусских изданий объясняют, что эти языковые новшества — для гендерного равенства, чтобы «уравнять мужчин и женщин в языковых правах».

Во всем этом благородном деле обновления языка меня что-то задело. Нет-нет, я уверена, что язык — гибкая система и пылающее триумфальное кофе среднего рода — маленькая победа здравого смысла над диктатурой правил. Но в англоязычных странах сейчас стремятся к нейтральности названий профессий — гендерно-маркированные должности пытаются «вывести» в амбигендерные, не допуская пионерлагерного разделения на мальчиков/девочек. Firefighter вместо fireman. Flight attendant вместо stewardess. Никаких busboy или cleaning lady! Человеческое существо, занимающееся тушением пожаров, что-то такое.

Наша судьба женского рода, смерть наша — женщина, гроб наш — мужчина, а земля наша — мать.

С русским и белорусским сложнее. В наши языки род и гендер инкорпорированы так глубоко, что мы даже не подозреваем о том, как это влияет на наше мышление. Мои англоговорящие знакомые от этого в восторге: что, говорят они, у вас правда есть мужской, женский и нейтральный род? Да, говорю я, наша судьба женского рода, смерть наша — женщина, гроб наш — мужчина, а земля наша — мать. Половое сношение может быть словом и мужского и женского рода, в зависимости от степени обсценности, которую мы готовы допустить. А вот безумие и влечение нейтральны и амбигендерны. Амбигендерные Безумие и Влечение — это какие-то герои фильмов Альмодовара.

Но, тем не менее, я не уверена, что мы воспринимаем слова мужского рода как нечто, имеющее отношение к мужскому полу. Труп нейтрален, пусть и мужского рода. Покойник — мужчина, потому что в пару ему прилагается покойница. Впрочем, почему я все время думаю о смерти. Возьмем зверюшек. Белка и пантера не имеют мужского рода — налицо дискриминация прав животных. Не из-за этого ли пантера Багира в адаптированной русскоязычной «Книге Джунглей» превратилась из веселого «своего парня» в томную женщину? А ведь пантера — это леопард. Можно было бы оставить Маугли другана-леопарда, но нет. С другой стороны, вот глава администрации Президента республики Беларусь — это мужчина? Но глава же женского рода, разве нет? В общем, есть подозрение, что слова, обозначающие людей, по сути, обозначают людей какого угодно пола.

Да, чаще всего именно «мужские» версии профессий воспринимаются нейтральными. Профессор, автор и доктор — просто люди с определенной квалификацией. Добавляя к ним в компанию профессорку, авторку и докторку, мы создаем оппозицию, превращая нейтрального профессора неопределенного рода в чужого дядю, строгого деда. Все, к чему мы лепим «женский» противовес, преображается и становится строго мужским. Для меня это выглядит как «мальчики налево — девочки направо»: этим бантик на голову и куклу, а этим — пистолетик и машинку. Ты пацан, не реви. Ты же девочка, будь мягче. В суровом мире, где тебе необходимо определиться, кто ты, многие представители европейской и американской арт-тусовки вряд ли чувствовали бы себя комфортно. Как быть, если ты не мальчик и не девочка, а некое загадочное «они»? Во многих американских колледжах теперь даже туалеты — гендерно нейтральные. А вместо местоимений he или she всегда можно использовать them. Гендер в нынешние времена — шаткая, текучая вещь. В этой калейдоскопичной гендерной реальности не может быть черно-белой дихотомии, делящей всех на мальчиков и девочек. Ведь иногда даже по внешности, поведению и первичным половым признакам невозможно определить, какого пола человек перед вами. Поэтому — чтобы не попадать впросак — язык можно и необходимо трансформировать в сторону нейтральности. А если язык недостаточно пластичен — не выбросишь же категорию рода! — трансформировать нужно сознание и восприятие лингвистического рода как чего-то, не равного гендеру.

Как быть, если ты не мальчик и не девочка, а некое загадочное «они»?

Правда, пообщавшись с соотечественниками, которые защищают вселенную феминитивов, я поняла: эта болезненная дуалистичность, возможно, не идеал, но шаг в сторону нового дивного мира многогранности и нейтральности. Возможно, нам нужно обозначить, что женщины — Существуют? Что они имеют право называться как-то по-своему?

Вероятно, эволюция языка и сознания работает именно так — вначале нужно идентифицировать себя. Показать, что ты — не хуже остальных. Отделить себя от доминирующего Другого. А потом — когда Другой признает тебя равным — искать нейтральность и золотую середину. Так что для начала нам нужно «перепрошить» мышление феминитивами — а потом двигаться в ногу с остальным миром. Изменениями языка делу не поможешь. Но превращая язык в какую-то будто бы несуразную жуть, торчащую из текста неловко и странно, будто сломанные кости, мы сообщаем о том, что проблема существует.

Хотя, конечно, я все равно против феминитивов. Кандидатка в президентки Хиллари Клинтон? Нет, извините. Но когда-нибудь наступит день, когда белорус, услышав слово «президент», не будет думать про мужчину (и, тем более, конкретного мужчину — но не будем об этом) и род окончательно отделится от гендера. Но язык все равно будет жить по своим правилам: вот я открываю русскую газету сурового южного Бруклина и вижу объявление, где ищется «опытная хомотенда со знанием английского». Знание английского не помогает, и вживленное в наш мозг стремление делить мир на «мужское-женское» никуда не уйдет. Опытная хомотенда будет жить вечно, а мы — нет.

+