Одиссей без Итаки. Колонка Виктора Мартиновича
13 мая 2016 Колонки

Одиссей без Итаки. Колонка Виктора Мартиновича

+

Родина — это то место, где мы выучиваем соответствия словам. «Липа», «костел», «парк», «кинотеатр», «аллея», «река» — когда-то я увидел, что значат эти объекты реальности именно в Ошмянах. Крохотном городке в Гродненской области, где в 1977-м появился на свет.

В 1970–1980-х, когда Беларусь еще была рассечена надвое культурной границей, когда столицей востока был Могилев, столицей запада — Гродно, Ошмяны отличались своей ярко выраженной «западэнцкастью». Я до сих пор вспоминаю, как моя бабушка Ренальда одевалась для «выхода в город». У нее был берет — берет, вы представляете! Шурша пыльником, она поправляла берет, стоя перед трюмо. Это не фрагмент «Других берегов» Набокова, это мое детство.

Виктор Мартинович

«Липа», «аллея» — эти слова давались мне очень легко, так как Ошмяны утопали в тени огромных лип, которыми была украшена Советская улица. Эти липы делали ее совсем не советской, их кроны, кажется, смыкались над головами пешеходов.

Лет 10–15 назад, когда la belle epoque окончательно закончилась, кроны кронировали. Причем таким образом, что от большинства лип не осталось даже стволов. Неспокойные языки говорят, что сделано это было перед проездом через город президента, по настоянию службы безопасности — по тем же соображениям, по которым спилены деревья на улице Карла Маркса: за стволом удобно прятаться злоумышленникам, которые людям с определенным складом ума мерещатся повсюду, где появляется президент. Впрочем, есть и другое, официальное, объяснение: липы были в аварийном состоянии. Не понимаю, как в Париже или Берлине они вырастают в три обхвата без Зеленстроя! Не понимаю!

Теперь во мне притаилась масса слов, которым больше нет аналогов в той реальности, что меня окружает. «Липы», из которых мой дядя Андрей делал чай. «Липы», хрупкие соцветия которых мы собирали в пакеты, а затем сушили на газетах. Где эти липы? От них остались тени, которые дорисовывает моя память на асфальте, когда я смотрю на улицу Советскую.

Я вернулся в Ошмяны в апреле 2016-го, чтобы обнаружить, что Ошмяны теперь — обычный райцентр. Требуется усилие, чтобы отличить их от Рогачева, Глуска или Новогрудка. Тот же исполком. Те же дома, крашенные в канареечные цвета.

16 тысяч жителей. Ни одного книжного магазина. «Кинотеатр» — тот самый, который был когда-то первым увиденным мной кинотеатром, закрыт еще в 2012-м.

Культурной границы больше нет. «Западэнцкасти» не осталось. Есть тротуарная плитка, кронирование и социальный стандарт. Теперь женщины, выбираясь в город, уже не надевают береты, шурша пыльниками перед трюмо: засмеют. Теперь для прогулки по Ошмянам здорово подошла бы роба сотрудника Зеленстроя.

Номер люкс ошмянского отеля стоит 20 долларов. Крашеный паркет, белая плитка в ванной. Сверху от плитки краска снята, на новую покраску денег, видно, не хватило. И там — побелка, частью уже смывшаяся. Поверх нее проступила плесень. Кровати накрыты коричневыми покрывалами с искрой — я думал, что такие можно встретить только в детском доме или приюте. Но вот номер люкс, ошмянской гостиницы, 20 долларов, и — такие покрывала на кроватях. Причем женщины на рецепции очень извиняются, говорят, что лучше номеров нет, что этот — самый красивый.

Виктор Мартинович
Виктор Мартинович

И над этим вообще не хочется смеяться. Ну, то есть смотришь на незаделанные дырки в потолке от снятой лампы дневного света, поверх которых вкручена новая лампа дневного света, такая же корявая; смотришь на незакрывающийся шкаф — его перекосило от времени, и смеяться не хочется, а становится очень и очень горько. Это, блин, родина моя. И тут — разруха. Мы в Минске этого не чувствуем, а сюда — ввиду того, что провинцию всегда обрезают первой — пришла разруха.

Одиссей без Итаки

Да, в ошмянской гостинице недавно был ремонт. Это все — включая побелку на стенах в ванной, незакрывающийся шкаф и покрашенный паркет — после ремонта. До этого было хуже. До этого не закрывались не только шкафы, но и входные двери. Ремонт облагородил фасад гостиницы тем самым канареечным оттенком, снаружи все выглядит окей. Нужно остановиться тут на ночь, чтобы увидеть, как все плохо.

Виктор Мартинович
Виктор Мартинович

В Доме культуры Ошмян ремонта не было с момента постройки в 1950-х. Некоторое время назад сюда из центра пришли деньги, которых хватило на то, чтобы выполнить проект реконструкции, но на саму реконструкцию средств не хватило — грохнул какой-то из кризисов. Когда местной самодеятельности нужно отрепетировать участие в областном конкурсе, они репетируют в холле — сцена слишком маленькая.

Вы просто представьте это: детей, репетирующих танцы в холле, представьте и поймите, что это — не депрессивное кино о бедных регионах России, не «Жить» Сигарева. Это — наша жизнь. В Беларуси. Сегодня. Сейчас.

Виктор Мартинович

И я хотел бы уточнить свою интонацию: я не разоблачаю, я не упрекаю никого и ни в чем. Тем более, что на родину в принципе нельзя жаловаться.

Ошмянцев, в том числе тех, кому не повезло управлять этим городом в нашу эпоху гламурного фасада и заплесневелых интерьеров, — жалко. Если бы я знал, как им помочь — я бы помог. Но поскольку я этого не знаю, просто пишу об увиденном.

— У меня в мае выходит роман, «Озеро Радости». Большая книга будет, — мы пьем чай в отделе идеологии Ошмянского райисполкома. — В романе никакой крамолы, текст — местами веселый, местами грустный, о нашей жизни последние 20 лет, будет продаваться во всех государственных книжных. Давайте устроим встречу с ошмянцами. Может быть, им будет интересно посмотреть на земляка?

Я вижу ответ по лицу. Отказ вообще всегда сначала виден на лице.

— Ничего не могу вам сказать. Ни да ни нет. У нас по причине «Года культуры» запланировано очень много культурных мероприятий в городе и районе.

Как будто я прошу о чем-то большем, чем зал. Как будто все залы в Ошмянах заполнены 365 дней в году. Как будто я — оппозиционер. Как будто хочу говорить о чем-то, кроме литературы.

Но я не спорю и не уговариваю.

Повторюсь, родину ни в чем нельзя упрекать.

В районной библиотеке, конечно же, не слышали ни о моих книгах, ни обо мне. В читальном зале — красочный стенд, на который выставлены советские писатели. «Алексиевич тут есть?» — спрашиваю у хранительницы. «А что, у нее юбилей?» — поднимает брови та. Оказывается, стенд посвящен писателям-юбилярам. Женщина поясняет: книг Алексиевич в последнее время в библиотеку не поступало. И мне как-то сразу понятно почему. Но, говорит хранительница, сотрудники по собственной инициативе сделали книги из советских журнальных публикаций Светланы, вырезали их, склеили и переплели.

Костел францисканцев, выстроенный на фундаменте готического храма XV века, продолжает разрушаться. Рухнул фрагмент стены. Пошел трещинами фасад. Кто-то попытался укрепить другое слабое место, да бросил. На консервацию памятника средств нет.

Виктор Мартинович

В детстве ржавый кирпич этой руины сообщил мне интерес к архитектуре и древностям. Благодаря этому костелу я занялся историей искусств, в некотором смысле благодаря ему я стал тем, кем стал. Рядом с костелом — масштабная стройка. Холм разрыт, через него пробита дорога. Однажды я приеду на родину и обнаружу, что сакрального для меня памятника больше нет. Еще два слова — «костел» и «руина» потеряют свои изначальные воплощения. Да, и еще одно: «красота». Тот ее срез, который описывает заброшенные храмы, в которых, по моим наблюдениям, бывает больше Бога, чем в только что построенных.

По дороге в Минск я заезжаю в Ворняны — деревню, о которой прочитал в воспоминаниях Адама Мальдиса о Владимире Короткевиче. Крохотное село проткнуто прекрасным барочным храмом, у воды — остров, на который ведет подъемный мост. На острове — романтическая башня, которую когда-то рисовал Наполеон Орда. Все тронуто спокойным величием, как у Шиллера или Гете. Если верить Мальдису, Короткевич очень любил это место, а ворнянскую башню сравнивал с Белой Вежей — пусть даже и возраст у этих построек разный. И вот, спустившись к воде, успев восхититься видом прекрасной белоснежной беседки, расположенной прямо на зеркальной глади, обнаруживаешь вдруг исполинскую уродливую трубу на горизонте. Приветик от Островецкой АЭС!

Виктор Мартинович

Подъемный мост усадьбы Абрамовичей, равно как и башню в Ворнянах, отреставрировал на свои деньги местный краевед Алесь Юркойть. Юркойть — легенда. Единственный во вселенной белорусскоязычный таможенник. Лично нашел самый северный пункт дуги Струве в Беларуси, по документам и старым картам. Устраивал поэтические фестивали, привозил художников, дружил с писателями. Выступал против возведения АЭС в Островце, доказывал, что нашел в архивах свидетельства того, что тут было самое сильное в Беларуси землетрясение. Вот уже полгода Юркойть в тюрьме — его взяли по делу таможенников. В числе других двадцати. Это Беларусь, детка. На родину не жалуются. Родину не выбирают.

Виктор Мартинович

В культуре почти всех народов земли есть постоянно воспроизводящийся миф о герое, который уезжает из родных мест, проходит сквозь войны, приключения, интриги, а затем возвращается — триумфатором. Отпечаток этого мифа — в легенде об Одиссее, пусть даже Улиссу, после того как он взял Трою, посетил земли киклопов, лестригонов и сирен, спустился в подземное царство и вернулся домой, пришлось в родной Итаке покрошить аж 100 женихов, которые досаждали Пенелопе. Ведь после того, как все поняли, что герой жив, что герой вернулся — его окружили почетом и вниманием. Как Бильбо Бэггинса после того, как тот разобрался с драконом Смаугом и отжал свою долю гномьего золота.

Виктор Мартинович

В Беларуси на тему героя и родины разворачиваются совсем другие сюжеты. Например — история о том, как Марк Шагал отказался ехать в родной Витебск во время визита в СССР в 1973 году (я подробно рассказываю об этом случае в монографии «Родина. Марк Шагал в Витебске»). Дело в том, что в Беларуси не нужно слыть мертвым для того, чтобы тебя забыли. Тут ты просто не существуешь большую часть времени. А потому и забывать, собственно, некого. И тем более невозможно вернуться сюда, как Горький возвращался в Москву в 1928-м, когда его несли на руках от вокзала до квартиры.

Тут героя охватывают совсем другие чувства, вне зависимости от собственной успешности. Тут ощущаешь себя той самой тенью, от липы, вырубленной много лет назад. Липы, научившей тебя когда-то понятию «дерево».

Виктор Мартинович

+