Про большое детство. Колонка Лены Стоговой
19 октября 2010 Колонки

Про большое детство. Колонка Лены Стоговой

+

«Али-Баба, зачем слуга?». Это знали-знали и вдруг забыли все девочки из восьмидесятых. Наши маленькие сестры вообще не в курсе, что это. Удивительно, почему именно мы стали последним поколением детей, играющих в типичные дворовые игры?

stogova_logo
У меня было целых три минских двора. Главный, родительский — панельный, напоминающий серый колодец с сумасшедшей акустикой. У бабушек были сталинский и хрущевский — заросшие мальвой и настурцией, уютные, как корзинки с клубками разноцветной пряжи. Во всех трех дворах мы звали друг друга в окно и из окна, а игры начинались с «Тай-тай-налетай!…» и вытянутого вверх большого пальца. Все три двора с утра до ночи оккупировали девочки и мальчики с вечнобурыми корками на коленях. Прыгали через мяч, кидая его о стенку, чертили на песке города, насколько хватало растяжки («я, город-герой такой-то, иду с войной на город-герой такой-то!»). Играли в пионербол, квача, вышибалы, светофор, казаки-разбойники, и, конечно, в «резинки». Даже если все разъезжались по деревням-лагерям, и во всем дворе оставалось всего две девочки, этого было достаточно для игры: мы натягивали резинку на столбы для выбивания ковров. Причем в разных дворах были немного разные правила. Например, в родительском дворе все знали, что «зацепка — не страта».

Вообще, в родительском дворе интереснее всего было играть в прятки — кто-то завел моду прятаться в подъездах. Мы катались на лифте, табунами носились по лестнице и закрывались от того, кто «водит», в общих коридорах, среди ящиков с картошкой. Была одна история. Ай. Меня от нее до сих пор подколачивает, от этой истории. Девочку звали Катя. Когда мы бегали в подъезде, она уселась по маленькому прямо возле мусоропровода. В общем, тут из лифта вышел мужик. Он заставил ее убрать за собой. Юбкой. Помню, как она возила юбкой по бетонному полу, а мы оцепеневшие от ужаса, обещали себе, что «никогда». Больше в подъездах никто из нас не писал. И даже не звонил в дверь, чтобы убежать.

Шалости, кстати, иногда были крайне изощренными. Не дерзкими, как у мальчишек, а именно изощренными. Да что там пылающая покрышка или измученный телефон-автомат, по которому, когда вышли из действия советские копейки, можно было «не туда попадать» совершенно бесплатно! Как-то из трех пар рваных маминых колгот мы сделали-сшили-слепили смешного человечка. Практически в натуральную величину. В голову напихали мятых газет, а в ноги и руки — газеты, свернутые в трубочки.

Парня назвали Йорик. Полдня Йорик сидел, обреченно свесив ноги и руки, на краю крыши, наводя ужас на жителей многоэтажки. Вечером он загадочно исчез.

А один раз во двор прибилась козочка из ближайшего частного сектора, и какие-то мужики на иностранной машине предложили нам купить ее за десять рублей. Было это во времена крайне пустых магазинных полок. Девичья компания разделилась на тех, кто был «за» сделку, и тех, кому козу было жаль. Первые в итоге побежали на «Червенский» за «Дональд-даком» и «Турбой». Тогда я впервые поняла, что любимые мною подруги не всегда поступают так, как хотелось бы мне. До этого самым большим разочарованием было то, что в любимой песне поется не про Аллу Хрос, а всего лишь про цветы.

Сегодня во дворе дома, где живут мои родители, как никогда звонко от детского смеха. Это — дети моих ровесников, у некоторых уже по трое. Самое главное — думаю я каждый раз, — что во дворе моего детства всегда есть, кому смеяться. Они, дети родителей моего поколения, выглядят потрясающе счастливыми. И не столь важно, наверное, в какие игры они играют.

+