Мертвая петля билингвизма. Колонка Татьяны Замировской
31 июля 2017 Колонки

Мертвая петля билингвизма. Колонка Татьяны Замировской

+
Писатель Татьяна Замировская, находясь по ту сторону океана, рассуждает о тоталитарности родного языка, который мы ошибочно называем своим голосом.

Татьяна Замировская
Белорусский писатель, пишущий творческие тексты только на русском — травматичная история в смысле поиска языковой идентичности. Когда я поехала в Нью-Йорк учиться современному искусству по специальности «писательство» (такая школа, так бывает), я поняла, что ввязываюсь в сомнительную историю — идентичность и так размытая, а тут новый языковой слой. Хотелось чего-то нового: перегрузить язык и посмотреть, что получится.

Этим летом нашу школу посетила Трин Т. Мин-Ха — писательница, режиссер, композитор и профессор гендерных исследований в университете Беркли. В лекции она рассказывала о стратегии неясности, непрямой речи, неточности — все ее книги так и написаны, «между собакой и волком», уточнила она, ссылаясь на Жана Жене. Погодите, но у нас же это Саша Соколов? Нет связи, ничто никуда нельзя перевести.

Трин пишет и говорит про язык и манящую пограничность состояния вечного путешественника, незнакомца, чужого. По ее мнению, современный человек способен чувствовать себя комфортно только в состоянии «между», в транскультурном лимбе. Идентичность и любые попытки окружающих эскалировать ее в собеседнике вызывают у нее неприятие: «Все ждут, что я должна писать как кто-то. Как теоретик феминизма, как человек из Азии, вьетнамская женщина, женщина вообще. Журналы с огромными ожиданиями просят у меня «представительные» тексты — как от представителя моей культуры, страны, этноса или гендера — того, с чем я у них ассоциируюсь. Расскажи нам про Вьетнам, побудь женщиной, говори про Азию, оставайся в рамках Третьего Мира; давайте будем ориентализировать восток и африканизировать страны Африки, это же необходимо, чтобы понимать нашу культурную разницу. А вот нет. Я им присылаю стихи про любовь. Некоторые отказываются печатать».

Всякий раз, когда я пишу текст на «так себе английском» в свой Фейсбук, белорусские друзья резюмируют: это не твой голос, на английском ты — не ты!

Трин с грустью констатирует: «диаспоральные» писатели стран третьего мира, оторванные от родины, в итоге обращаются к биографическому жанру. «Они обречены писать биографию, живя в двойном изгнании — вдали от родины и родного языка — считая, что могут полагаться лишь на свою память, в отчаянии реанимируя осколки детства». Набоков, уехав в Америку, тоже бросился писать и переписывать «Память, говори». Хотя до Америки это были уже написанные «Другие берега». Но он их дописал на английском и вышла «Память, говори», которую перевели обратно на русский. Мертвая петля.

Остался ли там его голос? Понимаете ли, голос — это якобы важно. Всякий раз, когда я пишу текст на «так себе английском» в свой Фейсбук, белорусские друзья резюмируют: это не твой голос, на английском ты — не ты! Некоторые возражают — вовсе нет, на английском ты — это ты. Я злюсь. Меня не волнует, я это или не я. Меня волнует, прочитали ли вы текст. Откуда берется страх потери голоса в рамках другого языка? Фобия утраты индивидуальности? Неужели языковая личность так важна?

Впрочем, я помню, как боялась первых неуловимых изменений в речи друзей, уехавших в Штаты. Панический страх момента, когда язык собеседника «поплывет», пошатнется? Набоков прошел через драму автоперевода, попытавшись перевести «Отчаяние» — он заново переписал его на английском, добавив новых кусков, в которых он объясняет американцам, что к чему. Потом он перевел «Лолиту» на русский, обнаружив, что русский от него куда-то уплыл, став громоздким, странным, причудливым. Перевод оказался личностно и биографически эквивалентен оригиналу — настолько, насколько аутентичной являлась витиеватая афатичность Набокова — но был ли он равен самому тексту романа с точки зрения языка, отрицающего личность своего  носителя?

Набоков со своей утонченной величественностью и пышностью слога никак не мог мне помочь, поэтому я обратилась к тем, кто писал на кривом, минималистичном языке. Агота Криштоф написала мою любимую «Толстую тетрадь» на неродном французском — ограниченном, странном. Не менее любимой оказалась книга Аглаи Ветерани «Почему ребенка сварили в поленте». Аглая родилась в семье румынских бродячих циркачей, с которыми кочевала по всей Европе — в итоге она отвратительно болтала на четырех языках (румынский, итальянский, немецкий, французский) и не умела писать ни на одном. Роман-автобиографию она написала на чудовищном, душераздирающем немецком. Книга оказалась неожиданно успешной, Аглая получила ряд премий и стала относительно известной, но так и не справилась с последствиями жуткого детства — в возрасте 40 лет покончила с собой, утопилась в озере Цюрих. Набоков тоже умер в Швейцарии, но в его случае все было не так ужасно.

Тоталитарность родного языка «автоматизирует» письмо, и выбраться из автоматизма можно только через иной язык — пусть ограниченный, но дающий возможность узнать, что находится по ту сторону того, что ты ошибочно считал собой — твоего голоса.

Когда я начала писать на английском «с нуля», я ощутила себя подростком (в 15 лет английский был моим «тайным языком», я писала на нем стихи). Плохо, резюмировала я, выходит плохо. Куда лучше было, когда я переводила свои русскоязычные тексты! А потом подумала: почему должно быть хорошо? Почему это не может стать моей задачей — понять, почему мы так хотим быть совершенными, если несовершенство — это всегда более интересная и сложная история?

«Перечитай Беккета, — советуют профессора. — Он сел и написал романы на французском, с которым он был очень так себе. Это раскрепощает, дает возможность нового голоса, этот минимализм и ограниченность словаря».

Когда пишешь на неродном языке (а русскоязычный белорус всегда пишет на неродном), понимаешь, что истории с глыбами вроде Беккета и Набокова тебе, мелкому случайному человеку, не помогают. Это не про билингвизм. Это про немоту, тишину, афазию, безъязыкость, невыразимость. Я не пытаюсь изучать проблемы речи, я всматриваюсь в не-речь, отсутствие речи. Помогают англоязычные переводы Кларис Лиспектор — у нее драматичные, интимные отношения с португальским: она всегда чуть-чуть за пределами языка, размышляя о важных вещах в некоем пространстве «между» речью и ее невозможностью.

Подруга В. говорит, что у меня перегруженный метафорами русский, что мне нужно упроститься и «сбросить язык». Я делаю это – пишу на английском. Неожиданным образом кроме языка у меня ничего не остается. «Где фактура, где материальное, где телесное, физическое?» — удивляются профессора. В русском это есть: физиология, материальность, чувственность. В английском остается чувство речевого несовершенства. Что ж, теперь я знаю — «сбросив язык», остаешься лишь с языком. Но я подозревала это и раньше. В случае афазии речь вместо способа передать сообщение является препятствием, неудачей, громоздкой сложностью. Язык вместо плавсредства становится недосягаемым берегом, камнем на шее. «Тут у тебя поэзия» — говорят мне, почитав меня на английском. Я никогда не писала поэзию. А, стоп, в 14 лет же.

Мои отношения с сюрреальностью тоже меняются — самые обычные воспоминания, написанные на английском, выглядят зловеще, сюрреально, чужеродно. Оказывается, можно не придумывать. Видимо, поэтому Аглая Ветерани могла писать только про себя. Возможно, и насчет биографий все правда. Можно перевести сюрреальный рассказ, а можно перенести реальное событие — и в ткани иного языка оно обрастает странностью. Всем кажется, что я придумываю истории, а я уже не придумываю.

Научитесь молчать, а потом научитесь заново говорить, с нуля. И вы зазвучите совершенно иначе.

Не так давно меня потрясло интервью писательницы Джумпы Лахири, американки бенгальского происхождения, в New York Times. У нее не было особого доступа к родному бенгальскому, в английском (фактически родном) она не чувствовала себя собой, поэтому она выучила кое-как итальянский и написала на нем роман (он называется Other Words, что предсказуемо). По ее словам, этот опыт дал ей потрясающую свободу наконец-то говорить о том, о чем хочется. Оказалось, что «материнский язык», как его называют англоговорящие, является чем-то вроде диктатора. Тоталитарность родного языка «автоматизирует» письмо, и выбраться из автоматизма можно только через иной язык — пусть ограниченный, но дающий возможность узнать, что находится по ту сторону того, что ты ошибочно считал собой — твоего голоса.

Ты это не твой язык. Возможно, настоящий ты — это все твои неловкие попытки этот голос обрести.

«Да, языковые препятствия заставляют меня чувствовать себя несовершенной, — пишет Лахири в тексте книги, которая оказалась книгой о том, как трудно писать эту книгу. — Это выглядит как фрустрация, но на деле я обречена. Тем не менее, мне легко идентифицироваться со своей неполноценностью — ощущением себя неидеальной отмечена вся моя жизнь. Я всегда пыталась себя как-то улучшить, ощущая себя перманентно ущербной. Из-за расщепленной идентичности я считала себя кем-то неполным, несовершенным.  Однако, в рамках итальянского языка я чувствую свое несовершенство во всей его максимальной полноте — и мне так комфортно в этом состоянии! Каждый день, когда я пишу и говорю на итальянском, я встречаюсь со своим несовершенством лицом к лицу — и эта извилистая линия оставляет предательский след, который со мной всегда и повсюду, выдавая правду обо мне: я не так уж хорошо говорю на этом языке. Почему я, взрослый человек, писатель, так заинтересовалась этими новыми взаимоотношениями с несовершенством? Что это мне дает? Я бы сказала — ошеломляющую ясность. Более глубокое чувство осознания себя. Это стимулирует. Чем более неполноценной я себя ощущаю, тем сильнее я ощущаю себя живой».

Живое — это изменяющееся. Вы не должны непременно сделать что-то идеальное. Достаточно понимать, что именно вы делаете. Оказывается, дело не в том, чтобы сохранить себя и свой голос. Лично я давно поняла: у меня и в русском не получается себя толком выразить (получается избыточно, громоздко), и в английском не очень, но эта вечная, свербящая невозможность выразить себя, вероятно, и есть что-то фундаментально важное про писательство? Возможно, это и есть содержание всего?

Обнуление, советует Трин: вы должны расстаться с родным языком, а потом принять его заново, но с позиции чужака, постороннего. Научитесь молчать, а потом научитесь заново говорить, с нуля. И вы зазвучите совершенно иначе. А вы это будете или не вы — совсем не важно.

+

Вам срочно нужна квартира на сутки в Барановичи? Не переживайте, наш сайт предоставляет вашему вниманию множество отличных предложений, чтобы Вы смогли максимально быстро и выгодно, а главное, без посредников снять квартиру в Барановичах. Более детальную информацию вы можете получить на нашем сайте: sutkibaranki.by

OOO «Высококачественные инженерные сети» осваивает новейшие технологии в строительстве инженерных сетей в Санкт-Петербурге. Начиная с 2007 года, наша компания успешно реализовала множество проектов в области строительства инженерных сетей: электрическое обеспечение, водоснабжение и газоснабжение. Более подробная информация на сайте: http://spbvis.ru/