С каж­дым го­дом охо­та да­ет­ся все труд­нее. Вре­мена изо­билия про­шли. И я уже не ве­рю, хо­тя и пом­ню, что они бы­ли. Прих­ра­мывая, ко­выляю в тем­но­те. И по­нимаю: вряд ли у ме­ня по­лучит­ся что-ни­будь до­быть. По­беда всег­да при­ходит к то­му, кто в нее ве­рит. А я слиш­ком ус­тал, что­бы во что-то ве­рить.

Ил­люст­ра­ция: Ксе­ния Ло­говая

Я зем­ле­роб, а не охот­ник. Мои ру­ки пок­ры­ты мо­золя­ми, в па­ути­ну ли­ний на ла­донях впи­талась грязь. По­это­му то­пор не­ук­лю­же ви­сит на на­бед­ренной по­вяз­ке, в ру­ке кор­зи­на с клуб­ня­ми: мне нуж­но их про­дать. Клуб­ни та­кие же шер­ша­вые и зем­ля­нис­тые, как мои ру­ки. И, что­бы вы­жить завт­ра, мне нуж­но об­ме­нять их се­год­ня. Ког­да-то я мог об этом не ду­мать — за ме­ня ду­мали Пра­вите­ли. Но они уш­ли. Вре­мя сде­лало Пра­вите­лем ме­ня. По­ра приз­нать­ся: я не смог.

С каж­дым днем мне все труд­нее об­ме­нять клуб­ни. В тор­го­вую хи­жину Боль­шо­го Яб­ло­ка ме­ня не пус­ка­ют, а вне ее… Я зем­ле­роб. Я — не умею. Ни охо­тить­ся, ни тор­го­вать.
Мне нуж­но ма­ло: нем­но­го неф­ти, что­бы ос­ве­тить и обог­реть ла­чугу. Зап­ра­вить ста­рень­кий трак­тор, что­бы по­явил­ся но­вый уро­жай. И мне нуж­на во­да, ко­торой так не хва­та­ет тем, кто пом­нит вре­мена, ког­да ее бы­ло мно­го. Де­ти ее не пом­нят, они вы­рос­ли в эпо­ху ядо­витых рек — но им все рав­но нуж­на во­да. Но преж­де все­го мне нуж­на нефть.

— А-а-а, это ты… — без осо­бого эн­ту­зи­аз­ма про­тянул один из двух бри­гади­ров неф­тя­ной выш­ки. Не­боль­шо­го рос­та, лы­соват. Ин­те­реса у не­го я не выз­вал: я не при­нес мя­са, я не при­нес зо­лота. Я не при­нес мо­лодую сам­ку из пред­го­рий. Я не при­нес ни­чего ин­те­рес­но­го. Все­го лишь клуб­ни. В све­те фо­наря они по­каза­лись еще бо­лее жал­ки­ми. Но это то­же еда. Это мой хлеб. И пусть клуб­ни на­чали про­рас­тать — мне боль­ше не­чего пред­ло­жить. У ме­ня, кро­ме клуб­ней, ни­чего нет. И, что­бы по­явил­ся но­вый уро­жай, мне нуж­на нефть.

— Я не мо­гу сей­час те­бе ни­чего дать, — за­дум­чи­во врал бри­гадир, — сам по­нима­ешь, вре­мя ка­кое. Вре­мена Изо­билия прош­ли — и у ме­ня то­же есть де­ти, их нуж­но кор­мить.
Да, с од­ной лишь раз­ни­цей, что твои де­ти учат­ся в стра­не Боль­шой Баш­ни, а мои ри­су­ют ры­бок на пес­ке. Ко­торых они дав­но не ви­дели на сто­ле.
— Мне твои клуб­ни во­об­ще не нуж­ны. Но, по ста­рой друж­бе, мо­гу те­бе дать вед­ро чер­ных от­хо­дов. Не нефть. Но все же…

По­ка мы раз­го­вари­вали, при­еха­ли но­вые по­купа­тели: их по­воз­ка бы­ла ук­ра­шена иерог­ли­фами из чис­то­го зо­лота. Бри­гадир от­дал ко­ман­ду, слу­житель по­вер­нул ржа­вый кран, в вед­ро по­лилась мут­ная жи­жа, ко­торую да­же от­хо­дами наз­вать бы­ло слож­но. Я не ра­зоз­лился, ког­да уви­дел слад­кую улыб­ку и поч­ти­тель­но, в фор­ме иерог­ли­фа, изог­ну­тую спи­ну бри­гади­ра. Вре­мена Изо­билия за­кон­чи­лись не для всех жи­телей пла­неты. Ес­ли не бу­дешь улы­бать­ся силь­но­му, очень ско­ро ста­нет не­чем улы­бать­ся. Во мне нет си­лы: да­же ес­ли бы у ме­ня был ав­то­мат, как у жи­телей пус­ты­ни, я бы не смог его под­нять. Вре­мена энер­гии мо­его на­рода уш­ли. Мне ос­та­ет­ся лишь ко­вылять в пес­ке, ко­торый го­нит ве­тер. Он об­ла­ками па­да­ет в чер­ные от­хо­ды: все рав­но. Все рав­но я не смо­гу за­лить их в трак­тор. По­хоже, в об­мен на чис­тую нефть, мне вновь при­дет­ся от­дать ку­сок зем­ли. Воз­можно — и ам­бар.

За­дум­чи­вых жи­вот­ных уби­ва­ют рань­ше всех. Ког­да у нас еще бы­ли те­леви­зоры, это­му учи­ли в те­лепе­реда­чах. Впро­чем, сей­час ис­чезли и жи­вот­ные. Но не ис­чезли же­ла­ющие раз­жить­ся чу­жой нефтью. Ког­да бьют по го­лове же­лезом, всег­да один и тот же звук — буд­то ло­пата сколь­зит по бе­тон­но­му по­лу. Вспыш­ка.

Ког­да я оч­нулся, кор­зи­ны и вед­ра не бы­ло. А жид­кость, ко­торую они при­няли за нефть, ста­ла чер­ным пят­ном на пес­ке. Ес­ли бы из-за ра­ди­оак­тивных туч мог­ла выг­ля­нуть хоть од­на звез­да, звез­ды за­мети­ли бы на мо­ем ли­це от­ча­яние. И, су­дя по все­му, звез­ды ука­зали паль­цем вниз. При­говор. Пос­ледний из пле­мени зем­ле­робов дол­жен уме­реть. Сог­нувшись, я та­щусь до­мой. Из тем­но­ты до­носят­ся шо­рохи: идут мо­лодые охот­ни­ки.

Без клуб­ней, без неф­ти и без во­ды — я им не­ин­те­ресен. Ста­рики нуж­ны толь­ко смер­ти. Нет ни бо­ли, ни ра­зоча­рова­ния: прос­то ум­ру быст­рее. Мне за­хоте­лось жить, толь­ко ког­да уви­дел ее взгляд. Ког­да уви­дел в ее гла­зах на­деж­ду.

— Джим, ты что-ни­будь раз­до­был?
Сло­ва ста­ли расп­лав­ленным оло­вом во рту.
— Нет.
— Что же с на­ми бу­дет, Джим?
— Ум­рем.
И, от­вернув­шись в сте­ну жал­кой хи­жины, я про­шеп­тал.
— Я — ум­ру. а вмес­то ме­ня при­дут дру­гие.

Ведь Лиз бы­ла бе­ремен­на. Но я да­же не знал, от ко­го.

Опись гаст­ро­номи­чес­ких пред­почте­ний бе­лорусс­ко­го ли­тера­тора Вик­то­ра Лу­паси­на, сос­тавлен­ная им са­мим, нас­чи­тыва­ет 126 еди­ниц. В ка­ких ус­ло­ви­ях Вик­то­ру при­ят­нее све­рять­ся с пе­реч­нем — чи­тай­те ни­же.