Актер Бен Кингсли: «Вы не задавали себе вопрос — зачем бояться смерти?»
23 января 2016 Интервью

Актер Бен Кингсли: «Вы не задавали себе вопрос — зачем бояться смерти?»

+

«Большой» знает только одного представителя индийского кинематографа, кроме Раджа Капура, который добился в мировом кино большой славы. Дружественный нам корреспондент Эндрю Балаганов встретился в Нью-Йорке с Беном Кингсли, чтобы насладиться его спокойствием, впитать его серьезность и перенять его индийскую мудрость.

КТО: сэр Бен Кингсли
ПОЧЕМУ: сыграл Ганди так, как сыграл бы себя сам Ганди
ОБРАТИТЬ ВНИМАНИЕ НА ФРАЗУ: «Родство душ родины и ее отпрыска не зависит от расстояния между ними»

— Мистер Кингсли…
— Вы знаете, я сразу вынужден вас прервать, простите! Потому что хочу сказать вам спасибо за обращение «мистер». Мне очень приятно, что некогда Королева Елизавета II жаловала мне титул почетного члена ордена Британской империи (при вежливом обращении к титулованным особам мужского пола их принято называть «сэр». — Прим. авт.). С тех пор ко мне прицепилось обращение «сэр», а «мистер» как-то совсем ушло. Я иногда скучаю.

— Но все же такие титулы, скорее, вам льстят или доставляют неудобства?
— В том-то и дело, что иногда мне это нравится, а иногда даже раздражает. В большей степени это происходит из-за того, что даже сами британцы не все и не до конца знают и понимают, кого же все-таки положено называть сэром. По-моему, наименование «сэр» предназначается только для Рыцарей Большого Креста. Я могу ошибаться.

— По образу мышления вы достаточно сильно отличаетесь от европейцев, несмотря на то, что космополитичны. Как вы считаете — почему?
— Это воспитание и происхождение. Ведь я живу в Англии, работаю то в Европе, то в Америке, а родом из Индии, и бурлит во мне множество кровей. Я родился в Англии. Мой папа — индийский врач с кенийскими корнями, а мама — наполовину еврейка и наполовину русская, красивая женщина, образованная. От каждой из наций во мне присутствует вдоволь всего. Например, я умею и люблю разговаривать и, отмечают, я хороший рассказчик. Иногда мне кажется, что я владею каким-то тайным знанием! (Смеется.) Но скорее всего, я это себе придумал.

— Кстати, часто ли вы бываете на родине в Индии?
— Случился период в моей жизни, когда я не был там почти 30 лет. Уверен, родство душ родины и ее отпрыска не зависит от расстояния между ними: где бы я ни жил, мой дом — это Индия.

K_02

— Тогда почему вы «изменили» своим настоящим индийским имени и фамилии?
— В 60-х со своим отцом я ходил на два разных прослушивания, но по результату при условии удачного их прохождения они были равнозначны. Так вот, там, куда я пришел как Кришна Бханджи, меня не восприняли всерьез. А там, где я назвал имя Бен Кингсли, мне сказали, что потенциал мой велик. Вероятно, это просто совпадение. Моего деда звали Кингклоуп. Это производная. Его имя означало «успешный». Он и был, и выглядел таким: очень большой, успешный и богатый человек. Правда, в годы Великой депрессии потерял все свое состояние. Вот и я мог потерять все, если бы не изменил свое имя. Я верю, что имя влияет на судьбу, твой путь, профессию — на все.

— У индусов достаточно философское отношение к смерти. Каково ваше? Научите нас не бояться.
— А вы не задавали себе вопрос, зачем ее бояться? Это просто новый этап жизни. Каждая религия — не важно, синтоизм или язычество — предполагает какое-то свое продолжение существования после земной гибели. Я не боюсь смерти. Мы все рано или поздно уйдем из этого мира. Так задумано — цикличность во всем. Это правильно: молодые сменяют старых, опыт уступает легкомыслию. Мне всегда казалось, что понимание смерти, как и многих других абстрактных вещей, в сознании современного человека искажено: мы боимся не факта гибели, а того, что это мучительно и больно, прежде всего для нас. Но мы не думаем, что больше нас самих будут страдать наши родные, которые останутся нас оплакивать. Мы эгоистичны.

Я знаю, что очень боюсь женских слез. Они творят невообразимые вещи.

— Если вы не боитесь умереть, то, вероятно, не боитесь ничего?
— Вот потерь я боюсь. И еще кое-чего. В молодости мне нравилась одна девушка, и как-то при мне она расплакалась — не помню почему, надеюсь, не из-за меня. Вот тогда у меня сначала внутри что-то будто оборвалось — я не мог найти себе места и не мог понять, что делать. Это было впервые в сознательной жизни, когда я смотрел на настоящие женские слезы. Увидев мое состояние, она тогда за меня испугалась так, что забыла о своем плохом настроении. С тех давних пор я знаю, что очень боюсь женских слез. Они творят невообразимые вещи. Вы так смотрите… Намекаете на мой возраст?

— Вы настолько легко и просто говорите то с улыбкой, то поучительно. Видимо, умеете строго контролировать свои эмоции?
— Простите, если я начал умничать (улыбается)! К себе я отношусь серьезно, да, вы абсолютно правы. Именно поэтому важно иногда смеяться над собой — хотя бы для того, чтобы переставать умничать.

K_01

— В вашей фильмографии много русских персонажей. Были ли они какими-то особыми для вас?
— Особым стал Дмитрий Шостакович. Это великая личность и в истории мира, и в моей личной творческой истории. Мне кажется, его судьба заслуживает глубокого анализа и изучения.

— Готовясь ко встрече, я посмотрел некоторые ваши картины. Они все разные. И вы в них разный. Вот сейчас, общаясь, понимаю, что ближе всех вам роль профессора Коули из «Острова проклятых», либо Бехрани из фильма Перельмана, или же Дэвида в «Элегии». Все остальные не были вами так пережиты. Я ошибаюсь?
— Вы затронули большой пласт. Давайте по частям. Кино — это такая штука, которая дает тебе возможность перерождаться, гибнуть, вновь жить, выбирать, учиться, познавать. Мое становление проходило именно благодаря профессии. Я люблю каждую свою роль, грущу о них иногда, скучаю. Сегодня, оглядываясь, могу сказать, что вы угадали почти все значимые и знаковые для моей судьбы работы, кроме, конечно, «Ганди». И к фильму «Элегия» я тоже отношусь по-особому. Каждая из этих ролей — она была той чертой, за которую я не осмеливался ступить, которая таила что-то запретное для меня — в эмоциональном или психологическом плане. Я был как акробат под куполом цирка, у которого два пути: дойти с триумфом или упасть с позором. Когда-то Ринго Старр и Джон Леннон сказали, что в музыке меня может ждать светлое будущее. Но я выбрал театр, потому что хотел этого с самого детства.

— Есть ли у вас предпочтения, личные, не как актера, а как зрителя, в режиссерских работах?
— Мне нравится Мира Наир — у нее свежий взгляд и своя подача. А поработать хотел бы еще и с Кэтрин Бигелоу.

— Говорят, у вас какие-то особые отношения с Мартином Скорсезе. Как вы можете это прокомментировать?
— О! Это великий режиссер, и я его поклонник! Мартин — это мастер, гений. Он снимает и работает так, как никто, никогда и нигде при мне и со мной не работал раньше. Он — главный, и это все знают. И еще все в курсе, что его нельзя не слушать, потому как понимают, что только он один знает, как должно быть, чтобы было на отлично. Он строгий, очень внимательный и тонко чувствующий.

— Вы поработали со многими профессионалами — это правда. Как думаете, почему вам не дают больше таких же глубоких ролей, как Ганди?
— Я считаю, что Ганди не похож ни на что. Он — как нечто отдельное от всего прочего, что-то, что нельзя сравнивать. Не потому, что я сыграл эту роль, а потому, что Махатма Ганди сам по себе как историческая личность — это уникум, пророк. Его философия, мысли и идеи даже сегодня не для всех доступны и приемлемы — по разным причинам и в силу разных обстоятельств. Он оставил свой след. К этому нужно стремиться каждому живущему на земле. Я считаю большой удачей, благословением иметь в своем арсенале такую роль.

Текст:
  • Эндрю Балаганов
+