Я «нарадзiўся» там: фотограф Дмитрий Лельчук
26 февраля 2015 Интервью

Я «нарадзiўся» там: фотограф Дмитрий Лельчук

+

Мы продолжаем писать о белорусах, добившихся признания в мире, но не забывающих о том, что они белорусы. Именно о них совместный проект журнала «Большой» и общественной компании «Будзьма беларусамі!». Знаем своих, ценим и гордимся.

КТО: Фотограф, Гамбург
ПОЧЕМУ: потому что у него отличные фотографии. Это тот редкий случай, когда мнения зрителей и судей совпадают
ОБРАТИТЬ ВНИМАНИЕ НА ФРАЗУ: «Как правильно? Я не знаю. Поэтому я — фотограф. Я лишь созерцаю. И иногда — фиксирую. Я не беру на себя миссию объяснения мира даже для себя самого»

500

Дмитрий Лельчук. Фотограф, журналист. Место проживания — Гамбург. Автор ряда фотопроектов для крупных журналов, таких как Mare, Der Spiegel, GEO. За один из них — о поселке Шойна, который заносит песком, — в 2012 году был номинирован на Henri Nannen Prеis — высшую журналистскую награду в Германии. В том же году получил Hansel-Mieth-Preis. Тогда же для известного французско-немецкого канала ARTE в качестве оператора начал работу над фильмом. В 2013 году фильм вышел в прокат и получил высшую награду на кинофестивале в швейцарском Берне. В конце 2014 года Дмитрий Лельчук выиграл совместный фотоконкурс GEO и Greenpeace (Greenpeace Photo Award 2014).

— Фотографию в детстве я не любил. Но у меня есть друг, с ним мы печатали фотографии. Мне просто нравилось пить пиво, слушать Гребенщикова и печатать. Я всегда относился к ней с таким легким презрением. Не очень понимал, что это и для чего. Зачем, например, люди ездят в туристические поездки и фотографируют?! Ведь если это хорошие воспоминания, то они точно останутся в голове, и камера не нужна. А если плохие, то зачем? Так я думал, пока однажды не познакомился с девушкой, которая умела фотографировать. Она показала, что фотография может нести еще и какую-то эстетическую нагрузку. Об этом я раньше никогда в принципе не задумывался.

— Почему уехал из Беларуси?

— Ну… Потому что любовь. Она была из Минска, переехала в Гамбург с родителями. Я очень не хотел ехать в Германию. И мне было совсем не до города, и даже не до страны. Но однажды, гуляя с ней по Гамбургу, я зашел в старую церковь. А там — орган тихонько играет, готическая архитектура… атмосфера такая… показалось, что снаружи рыцари на лошадях разъезжают. Тогда я впервые ощутил, насколько тут все дышит историей. Потом вспомнился еще Хемингуэй с его разъездами по Европе. С этого момента мне стало интересно.

100

В Германии большая часть населения социально и политически ангажирована. А потому на ежегодное открытие выставки World Press Photo приходит много людей, мало понимающих в фотографии как таковой, зато очень чутко реагирующих на темы, поднятые авторами.

— Важно, передашь ты свою идею так, чтобы тебя поняли, или нет, а не лучше или хуже ты снимешь, чем прочие фотографы. Конечно, европейская фотография очень сильно отличается от «нашей». Конкретно немецкая прежде всего требует от молодого фотографа инновации. Графичность, грамотность композиции, актуальность темы и так далее — сами собой подразумеваются, но отходят на задний план. На переднем — инновация. Все хотят видеть индивидуальный почерк фотографа. За счет этого тут образовались целые течения. А еще в Германии репортаж сейчас претерпевает серьезные изменения и очень отличается от того, каким его понимали Брессон или Капа. Тема важна по-прежнему. Но стиль меняется. Все чаще снимают средним форматом, все меньше динамики на фотографиях, все больше портретов. Считается, что с лица можно считать информации больше, чем с сюжетного снимка. С этим я, правда, не согласен… Но таким работам стали придавать большое значение. И они сейчас хорошо продаются в галереях. Их расценивают в том числе и как предмет искусства. Традиционную репортажную фотографию сюда трудно отнести, если, конечно, она не принадлежит именитому автору, лучше всего мертвому.

600

В 2012 году белорусский фотограф Дмитрий Лельчук был номинирован на Henri Nannen Prеis — высшую журналистскую награду в Германии. В том же году получил Hansel-Mieth-Preis, где оценивается уже совместная с журналистом работа. В общем, есть чем похвастаться. Но он хвастается другим.

— Я сидел в офисе, позвонила редактор журнала «Штерн» и говорит: «Я вас поздравляю, вы номинированы на Henri Nannen Prеis!» «Спасибо», — вежливо говорю я. «Не слышу воодушевления!» — отвечает она. А я тогда, честно говоря, не знал, что это. «Ну вы же, говорит, в курсе, кто был в жюри, кто отобрал ваши фотографии?» «Нет», — говорю. Она: «Джеймс Нахтвей». А это для меня — легенда современной репортажной фотографии, самый известный из ныне живущих фотографов. И когда она сказала, что он лично отобрал мои снимки, и он специально прилетит из Америки, и я смогу с ним лично встретиться!.. После такого все остальное для меня не имело значения.

По поводу того, что я — эмигрант… Да, никто из моих теперешних коллег не начинал с нуля: у всех были знакомые — либо в редакциях журналов, либо в агентствах. В Германии рекомендации очень много значат. Без них, на прочих равных условиях, не пробиться.

А вообще фотография сейчас — это явление моды. Все хотят быть фотографами, все считают, что они умеют снимать, что у них есть видение…

— А у тебя оно есть?

(Смеется.) Не знаю, но что у меня точно есть — это любопытство. Его пока достаточно.

Когда я снимал минский хоспис, за первые пятнадцать минут перед моей камерой умерли три человека

Для меня очень важно получать удовольствие от работы. Но это болезненное удовольствие, потому что большинство тем, с которыми я имею дело, таковы. Когда я снимал минский хоспис, за первые пятнадцать минут перед моей камерой умерли три человека. И не просто умерли, а умерли в мучениях. Было ужасно. Морально я оказался очень опустошен. Такое было еще только раз. Тогда для диплома я фотографировал детский дом для ребят с особенностями развития. И так сложилось, что после съемки встречался с сестрой и ее ребенком в «Макдоналдсе». Прихожу туда, а этот ребенок здоровый, радостный…

А недавно я снимал Акаша. На данный момент это самый известный азиатский фотограф. Он сам из Бангладеш, но в течение года жил в Гамбурге. Так вот, Акаш делает социальные проекты. Потому что считает несправедливостью, когда богатые еще больше наживаются за счет бедных. Но своим героям — беднякам он помогает не деньгами: их они все равно проедят. Акаш долго выясняет, чего они хотят на самом деле, а потом покупает им оборудование под их собственное дело и снабжает начальным капиталом. Что-то типа стартапа для бедных. Он выбрал себе 10 семей и их курирует. Мне кажется, это очень здорово, благородно и достойно восхищения. У многих европейских фотографов есть деньги, но они почему-то таким не занимаются, оправдывая свое бездействие отсутствием времени. А по-моему, это просто безразличие.

200

Тем временем мы добрались до любимого нашим героем места в Гамбурге. И тут у меня случилось дежавю: уж очень окружающим ландшафтом оно напоминало один из спальных районов родного Минска. Рельеф здесь создавали пара больших размашистых деревьев и маячащие на горизонте высотки. Это место оказалось ипподромом. Назрел вопрос:

— Ностальгия мучает?

— Да.

— По чему? Или по ком?

(Улыбнулся.) Ностальгия ведь носит неясный характер. А это место — очень простое, и очень не немецкое. Иногда мне кажется, что у меня раздвоение личности: один дом у меня в Беларуси, а другой — здесь. То есть здесь дом — это семья, иначе его бы здесь не было, а в Беларуси — не только. А еще — Зеленый Луг, и Минск, и родители, и походы с друзьями по Беларуси…

Дима уехал, когда ему было 24 года. Здесь уже 14-й год. У него любимая работа, любимая спутница жизни, ребенок, ездит по всем миру…

— Жизнь — это космос. Он на 96% состоит из темной материи и темной энергии. Но большинство людей считает, что космос — это планеты, звезды, гравитация и так далее. Совершенно забывая про эти 96%.

— То есть на 96% жизнь состоит из того, что нельзя описать?

— Для описания специалистов маловато. Человек просто такое животное, которое живет в социуме. А значит, оценивается его критериями. Главный из них — успешность. Но счастье ведь складывается не только из материальных благ, карьеры и профессионального роста. Есть вещи, которые для меня имеют большее значение. Так получилось, что большинство друзей у меня — с тех времен. Я к ним очень привязан. И к событиям тех времен привязан. А здесь ничего не происходит, понимаешь? Ничего такого, что привязывает людей к месту. Здесь я живу размеренной жизнью, если не считать каких-нибудь поездок, командировок. Первые влюбленности, первые дружбы — все осталось там. Если бы у меня была работа в Беларуси, я бы гораздо охотнее жил в Минске. Но пока не вижу для себя такой возможности.

300

По приезде Дима жил в лагере для беженцев. Это были такие небольшие шведские домики на земле. Там селились практически все выходцы из стран бывшего Союза.

— И вот в один прекрасный день я ехал в метро. Напротив сидела девушка, очень красивая. Она рассматривала фотографии. К ним я тогда не имел ни малейшего отношения. Я ее запомнил, и случайно оказалось, что подозрительно часто мы ездим в одно время в одном вагоне. Потом выяснилось, что и выходим на одной остановке, и в одну сторону идем, и говорит она по-русски. Я с ней заговорил. О литературе. Она спросила, как я отношусь к Дюрренматту. На тот момент к нему я тоже никак не относился. Она сказала, что дома у нее собрание Дюрренматта, и предложила дать почитать. Я решил, что не стоит упускать такой шанс. Благо томов было пять, и я мог приходить, чтобы менять книги. На тот момент у нее имелся поклонник — высокий блондин, пилот самолета. И я видел, что у меня нет шансов. Потом умер мой сосед за стенкой, и управляющий лагерем сказал, что мне надо бы куда-то выехать, потому что на наше место въедет большая семья. Он предложил мне место в домике 19Б. А домик 19Б был именно тем домиком, где жила девушка. Так мы начали жить в соседних комнатах. А у нее мама — повар. Готовили они, соответственно, очень хорошо. А я готовил то, что умел: растворимые пакетики. Но Лену приглашал всегда. Она смеялась и отказывалась. Это был ход конем — троянским, как оказалось. Через полгода такого тесного проживания через стенку у высокого блондина шансы резко упали. А еще через какое-то время мы начали жить вместе. Теперь меня это угнетает.

Как правильно? Я не знаю. У меня нет инструкции. Поэтому я — фотограф. Я лишь созерцаю

— Что угнетает?

— То, что я ее добился настойчивостью. Мне кажется, это довольно-таки дешевый способ. Кстати, по поводу фотографии. К ней я пришел тоже через Лену. Поклонник, тот самый пилот самолета, в свое время подарил ей фотоаппарат. Обычную мыльницу. Когда пилот исчез за горизонтом, фотоаппарат остался. И мы начали снимать. Но неинтересно ведь снимать друг друга. А то, что было интересно, на эту мыльницу не получалось технически. Поэтому при очередной поездке в Минск я купил себе «Зенит». И началось…

Немного про Бога и умение ждать.

— Когда-то я был очень верующий и рассчитывал на помощь. Но вера не сработала. Теперь единственный инструмент, который я могу использовать, — моя логика. Можно видеть мир как набор посланных тебе знаков и посылов свыше, как набор совпадений или как твою проекцию… Как правильно? Я не знаю. У меня нет инструкции. Поэтому я — фотограф. Я лишь созерцаю. И иногда — фиксирую. Я не беру на себя миссию объяснения мира даже для себя самого. И я не считаю, что агностицизм — это направление трусости. Хотя многие так думают.

400

— Зачем же тогда ты выбираешь социально напряженные репортажи? Ведь проще всего созерцать природу.

— Потому что неинтересно снимать голую бабу в студии. А может, потому, что интересно ставить себя на место людей, совершающих что-то необычное для меня, говорить с ними… Да и вообще, мне ближе буддизм. Ведь там недеянию придается такое же значение, какое европейцы придают действию. И кстати, если возвращаться к фотографии, мне кажется, главное для фотографа — это как раз умение ждать. А не прийти и быстренько отснять. А тем более — готовить сцену и обстоятельства. Это вообще часто неэтично. Надо тренировать свою созерцательность. Я этому долго учился и до сих пор учусь. Это тяжело. Особенно для репортажного фотографа, от которого часто требуют мгновенного результата. Часто я прошу дополнительное время у заказчика, именно чтобы подождать. И зритель видит это время, читает между строк.

Проект осуществляется при поддержке компании «Туссон».

Проект осуществляется при поддержке компании «Туссон».

Беларускамоўная версія — на сайце budzma.by.

Беларускамоўная версія — на сайце budzma.by.
Текст:
  • Катерина Петухова
Фото:
  • Егор Войнов
+