Художник Авдей Тер-Оганьян: «Искусство или смерть»
25 июля 2011 Интервью

Художник Авдей Тер-Оганьян: «Искусство или смерть»

+

Авдей Тер-Оганьян — первый в истории постсоветской России художник-политэмигрант и один из самых радикальных художников современности. Был вынужден покинуть родину из-за скандала, связанного с его знаменитым перформансом «юный безбожник». Из-за акции на Тер-Оганьяна было заведено уголовное дело «за разжигание религиозной розни». Однако этот художественный жест — всего лишь капля в море его творческих достижений. Авдей Степанович рассказал о разрушительном влиянии капитализма на искусство, о советских реалиях художников «из подполья» и о нелепом конформизме нынешней интеллигенции.

— Расскажи, как обычный художник становится радикальным?
— Сперва в этом вопросе надо определиться в терминах и задаться, прежде всего, вопросом «что такое искусство?». Все, что сегодня называется искусством, зачастую включает в себя абсолютно разные вещи. То, что мы называем современным искусством, это и есть собственно живое искусство. Разумеется, параллельно существуют более традиционные формы (любительские и профессиональные). Под со­временным искусством не нужно понимать искусство, связанное именно с активизмом, с физическими столкновениями или чем-то подобным. Радикальным искусством в свое время был абстракционизм и импрессионизм, а затем и концептуализм. В повседневности существуют левые и правые стороны. То же самое касается искусства.

 

Ter-Oganyan_A_S_2008

 

— То есть в твоем понимании правое получается консервативным, а левое — более радикальное?
— Скажем так, авангардистские либо же модернистские проявления, безусловно, являются левым искусством. Конечно же, оно не ложится прямо на политику. Трудно найти большевиков, либо же меньшевиков, либо эсеров в этой стезе. Но, в общем-то, вектор левого искусства направлен на все современное.

— Чем российский радикализм в искусстве отличается от западноевропейского?
— Во-первых, сейчас очень мало радикального искусства. В России ситуация довольно кислая. Власть капитализма в России разрушительна для культуры этой страны. Несмотря на огромные деньги, которые вкачивают в искусство, оно остается разрушенным. С одной стороны, художник оказался очень зависимым. Все-таки в Западной Европе, в богатых странах, есть возможность независимого существования творящего человека. Конечно же, не для всех, скорее — для среднего класса. Хотя и этот вектор постепенно теряется: сегодня вкалывают и богатые, и бедные, лишая себя необходимого для творчества досуга. И по этой причине искусство развиваться просто не может.

 

28139992_1214816236_toljan

 

— Можно ли сказать, что в России искусство оказалось в вакууме из-за «капиталистического вторжения» и по этой причине радикализируется?
— Да. С одной стороны, есть арт-группа «Война». Молодежь там занимает «боевую позицию». С другой, очень хорошие талантливые художники поставлены в жесткие условие: ты принимаешь правила игры, как они есть, и занимаешься исключительно добыванием денег или распрощаешься с этой профессией, потому что профессия художника требует времени и денег. Заниматься живописью для себя, как это было при более стабильной советской системе, сегодня просто невозможно. Поэтому художники, включая молодежь, стали жертвой разрушенной альтернативной среды. Я это чувствую на себе психологически. В кругу своих ровесников, которые пришли в искусство в девяностые годы, мы не пытались сделать карьеру в официальном «союзе художников». Никто и не думал, что Советский Союз развалится. Мы вполне себе видели перспективу свободной, независимой и альтернативной жизни. Никто не собирался помирать с голоду. Мы находили эту нишу свободного времени и материальных возможностей. И, в общем-то, создавался этот круг. В Ростове-на-Дону восьмидесятых у нас сложился круг художников. Потом в девяностые, когда мы приехали в Москву (подобные нам, понятное дело, были и в столице). Да и во многих провинциальных городах такой круг людей искусства существовал, пускай и небольшой. Специфика России такова, что все тянется в центр. Сегодня творческий круг людей, обладающий независимыми суждениями и оценками, распался. У нас не получилось его удержать. На заре постсоветской реальности мы наивно думали, что все галеристы и кураторы будут нам помогать. Но на деле оказалось, что каждый из них работает на себя. В этом и отличие российской ситуации от западной. В Европе, конечно же, проходят процессы коммерциализации, но все-таки это не так жестко, ибо сохранилось множество некоммерческих структур, которые в России еще не созданы.

— После первых своих радикальных акций ожидал ли ты реакции со стороны власти?
— Если говорить об оценке властью моих действий, то вопрос в том, что оценивать радикальными действиями. Если говорить о скандале с иконами, то я все-таки недооценил сплоченность и силу церкви и то, что они обратят внимание, и этим займутся. Собственно, с этого началось столкновение современного искусства с церковью. У меня были основания не предполагать такой жесткой реакции. Также я не ожидал реакции нашей интеллигенции и не представлял, до какой степени они все-таки конформисты. В Европе, например, трудно себе представить, что художнику светит тюремное заключение, а интеллигенция рассуждает: «ну да, он же там кого-то оскорбил».

На заре постсоветской реальности мы наивно думали, что все галеристы и кураторы будут нам помогать. Но на деле оказалось, что каждый из них работает на себя. В этом и отличие российской ситуации от западной.

— Ты считаешь, что тебя предали свои же?
— Нет, некоторые меня поддер­жали. Но в целом, если говорить о художественном сообществе и российской интеллигенции, то, конечно, они меня предали. Удивительно, что против выступали даже представители художественного андеграунда. А на более, по моим расчетам, скандальные перформансы никакой реакции не следовало. Все заканчивалось небольшим административным штрафом.

— Расскажи о своем студенчестве. Была ли в советской действительности возможность заявить о себе как о новом явлении в условиях социалистического реализма?
— На самом деле то, что произошло, является следствием коррумпированной и формализированной системы. Эта система прекрасно сохранилась и сегодня. Она, конечно же, загнивает, но фундаментально уже тогда была мертвой. Внутри этой системы именно в области скульптуры и станкового искусства заявить о себе было нельзя, имею в виду мейнстримные направления. Серьезно и бескомпромиссно работать было невозможно, тем более в провинции, где давление ощущалось больше. Все мое развитие началось с авангарда. Может быть, в результате знакомства в школе с фильмами о Ван Гоге, которые меня безумно вдохновили. Я поступил в детскую художественную школу, где, к сожалению, все было скучно. Но там я познакомился со своим единственным настоящим учителем — скульптором Борисом Ивановичем Мыгасом. И уже с ним я стал заниматься натурной живописью. Работали мы с ним года два, после чего я поступил в художественное училище и сразу же вступил в конфликт с художественной системой.

«Большая» справка: Радикальный российский художник, основатель товарищества «Искусство или смерть», а также ряда галерей. В 1995-1998 годах руководил «Школой современного искусства», в которой обучал подростков теории и практике авангардного и поставангардного искусства. В результате перформанса «юный безбожник» стал первым художником-полит­эмигран-том в истории постсоветской России.

— В училище не приветствовали авангард?
— Нет, поэтому и возникли конфликты с преподавателями, в результате чего я был отчислен. В те времена я был положительным мальчиком, не пил и увлекался искусством. Поэтому не прогуливал. Но я приносил домашние работы и активно пропагандировал свои взгляды. Спорил и рассуждал. Отчисляли меня дважды. Собственно, этот конфликт в каком-то смысле был очень важным для меня. Я не особо расстроился. Как-то меня это не обломало совсем. Именно после этого этапа я ощутил себя художником. Первые мои работы были показаны уже после моего исключения. В результате конфликта я приобрел уважение в определенных кругах Ростова-на-Дону. Хотя серьезной тусовки в Ростове и не было. Каждая такая тусовка после созревания отбывала в Ленинград либо в Москву. Непосредственной преемственности у нас не было. В Ростове жил всего один серьезный художник — Тимофей Теряев, советский модернист в каком-то смысле.

— А каким образом ты нашел свою аудиторию?
— В процессе моей учебы у меня сложился круг друзей-художников, параллельно мы общались со всеми поэтами, писателями, диссидентами. Это и была наша аудитория, зрители. После отчисления я получил авторитет в этой среде и был удостоен визитами взрослых художников (хотя на тот момент мне было всего 20 лет). Из этого я могу сделать вывод, что в советское время можно было себя реализовывать, даже будучи отчисленным, вопрос лишь в том, для кого ты все это делаешь. Платформа альтернативного искусства в СССР привлекала к себе больше внимания, чем в Российской Федерации. Сейчас тот же московский аутсайдер сидит себе, и никто им не интересуется. А тогда существовал самиздат, и как следствие — повышенное внимание ко всему запрещенному. Когда сейчас говорят об «ужасах» советского времени, мне просто смешно. Конечно же, были тяжелые и страшные времена при Сталине в 30-50-е, которых я не застал. В мое время было довольно комфортно. Я думаю, в Беларуси ситуация подобная, потому что всегда есть подполье от искусства, которое намного интереснее, чем арт-продукция московского коммерческого рын­ка. Позже, после Ростова, для меня открылась советская Москва, в которой уже вовсю процветал неведомый нам соцарт и концептуализм. Это очень вдохновило.

— Может ли художник прямым или косвенным образом повлиять на политическую обстановку?
— Прямым образом художник может повлиять в каких-то исключительных ситуациях. Такие ситуации бывают, и они уникальны, а также не всегда от художника зависят. Но, по большому счету, искусство действует весьма опо­средованно. Постепенно через выставки, музеи оно осваивается и становится нормой. Но этот процесс медленный, и к конечной «реформе» продукт доходит уже в омертвевшей форме. В живом виде оно влияет на очень узкий круг людей.

 

z103

 

— Может ли актуальное искусство стать раздражителем для власти, чтобы власть приняла карательные меры либо пошла на уступки?
— Ну, к слову, российская арт-группа «Война», конечно, влияет на обстановку, проводя свои шумные акции. Но, с другой стороны, пресса и прочие медиа пытаются всячески нейтрализовать возникающие скандалы, от чего ценность искусства в этой медийной цензуре теряется. Разумеется, что подобные группы влияют, но не смогут претендовать на какие-либо коренные изменения в государственном аппарате России. Но следует учитывать, что важное влияние оказывается, прежде всего, на молодых людей. Однозначно они также влияют на художественное сообщество, которое должно с ними считаться. Это напоминает процесс, когда новое поколение проверяет предыдущее. Сейчас отношение к группе «Война» тоже является индикатором в искусстве.

— Как художник-политэмигрант хотел бы ты вернуться обратно в Россию?
— Сейчас это невозможно, так как уголовное дело на меня не закрыто. Но, с другой стороны, мне не очень-то и легко за границей. Я, проживая в России, позиционировал себя всегда как интернационального художника. Я не пытался работать с четко национальной идентичностью. Но когда выпал из московского контекста, я понял, что все-таки работать могу эффективно только в локальном контексте. Воевать лучше в родных горах и лесах. В Праге у меня нет какого-то полноценного ощущения. С одной стороны, я пытаюсь не прерывать связь с Москвой, но все же отдаляюсь. Конечно же, при других раскладах я бы хотел жить в Москве.

— Что можешь сказать о Беларуси?
— Честно сказать, я встречал в Праге белорусов. Я так понял, это были кто-то вроде политических эмигрантов и мнение у меня о них невысокое. Обыкновенные фашисты. Недавно виделся с белорусским художником Евгением Лосиком в Германии. Могу сказать, что он замечательный человек. Сам же я в Минске никогда не был.

+