Писатель Борис Акунин: «Лучшие романы — мимо власти.  Нечего стрелять из пушки по воробьям»
17 сентября 2015 Интервью

Писатель Борис Акунин: «Лучшие романы — мимо власти. Нечего стрелять из пушки по воробьям»

+

Когда «Большой» перечитал собственное интервью с Григорием Чхартишвили, опубликованное четыре года назад, то сперва умилился, а потом испугался. В 2011 году казалось логичным интересоваться у писателя обычаями московских концептуалистов и воспитанием читателя — сегодня между книжных полок спряталась политика. Что будет, если написать в России оппозиционный роман? Как вести себя с другом, который «крымнаш»? Станет ли Беларусь частью России? На эти и прочие вопросы ответил Григорий Чхартишвили в интервью «Большому» образца 2015 года.

КТО: Григорий Чхартишвили
ПОЧЕМУ: если долго читаешь писателя, захочешь с ним поговорить
ОБРАТИТЬ ВНИМАНИЕ НА ФРАЗУ: «Я провожу различие между понятиями «патриот страны» и «патриот начальства»

— Григорий Шалвович, вы — писатель с ярко выраженной гражданской позицией, но проявляется она не столько в ваших книгах, сколько в записях блога. Что эффективнее сегодня с точки зрения убеждения: роман, произведение искусства — или пост в Facebook?
— Я не рассматриваю свои книги как средство убеждения. Это была бы подмена понятий, своего рода шулерство. Бывает, что я пробую на зуб ту или иную идею, отдавая ее какому-то персонажу, но это не агитпроп, а проверка идеи: выдержит она воплощение в слова или рассыплется? Соцсети — дело иное. Там я не писатель, а человек, у которого есть свое мнение по поводу «что такое хорошо и что такое плохо». Я это мнение часто высказываю. Судя по тому, что единомышленников в России у меня не особенно много, мой дар убеждения оставляет желать лучшего.

— Но можно ли в России сегодня написать оппозиционный роман? Что за это будет — если будет?
— Наверное, можно. Но вряд ли это будет хороший роман. Дмитрий Быков говорит, что все русские романы делятся на две категории: романы за власть и романы против власти. Я так не думаю. Лучшие романы — мимо власти. Нечего стрелять из пушки по воробьям.

— Хорошо, тогда как вы относитесь к ситуации, сложившейся вокруг фильма «Левиафан»? Когда большинство россиян увидело в картине не свою реальность, но желание унизить их перед Западом.
— Наша великая страна обильна всем, в том числе дураками. А мне фильм понравился. Символизм там, как мне кажется, временами немножко слишком лобовой, но в целом замечательно. Только российская реальность, по-моему, в фильме ни при чем. Звягинцеву было бы скучно снимать остросоциальное кино, я думаю. Его занимают более константные темы.

_DSC1629

— Григорий Шалвович, считаете ли вы себя патриотом России?
— Да. Только не кричу об этом на каждом углу. И провожу различие между понятиями «патриот страны» и «патриот начальства».

— В интервью BBC вы говорили о том, что главная проблема России не в человеке по имени Владимир Путин, а в мозгах населения. Но если большинство все устраивает, нужно ли это все менять?
— Мне — нужно. Я хочу жить в той России, которая мне нравится. И глубоко убежден, что она будет лучше, чем путинская. Не только лично для меня, но и для большинства.

— Как вы будете себя вести, если узнаете, что ваш хороший знакомый, например, поддерживает присоединение Крыма?
— Наверное, буду обходить с ним эту тему в разговоре. Ссориться не стану, но огорчусь. И буду менее высокого мнения об умственных способностях этого человека.

— Что стало последней каплей, после которой вы решили перестать ездить в Россию? И что должно случиться, чтобы вы вернулись?
— Это не было поступком гражданским. Я вообще не политический активист, я прежде всего литератор. Мне нужно находиться там, где лучше пишется. В Москве у меня всегда отлично работала голова, идеи прямо пихались локтями. А в прошлом декабре приехал, посмотрел вокруг и ощутил такую тухлую энергетику, такую тоску, что жить не захотелось, не то что писать. Прямо паралич мозга какой-то. Находиться в этой ситуации мне как писателю вредно. Так можно и родину разлюбить. Не хотелось бы. Дело даже не в агрессивности или какой-то особенной ксенофобии, а в атмосфере равнодушия, бессилия, тотального неверия в возможность что-либо изменить. Как будто Некто начертал по небу от Калининграда до Владивостока: «Плетью обуха не перешибешь. Терпите и помалкивайте». Я-то знаю, что отлично перешибешь. Жду, пока большинство тоже это поймет.

— Чувствуете ли вы себя эмигрантом? Как Россия воспринимается вне ее?
— Нет, не чувствую. Мне отлично пишется, а это главное. Никогда столько не работал. Россия извне выглядит чудовищно. Как проблемный подросток, который все хулиганит, врет, мусорит и ежесекундно на всех обижается. Смотреть на то, как твоя страна превращается в изгоя, очень тяжело и обидно.

Россия извне выглядит чудовищно. Смотреть на то, как твоя страна превращается в изгоя, очень тяжело и обидно.

— Сейчас вы работаете над «Историей государства Российского». Кажется ли вам какой-то период в истории максимально приближенным к сегодняшней ситуации в России?
— Ну, я пока добрался только до начала XVII века. Но у меня ощущение, что первые два тома — про домонгольский и монгольский периоды — были только вступлением, а настоящая российская история началась лишь с третьего тома, который я сейчас дописываю. Мне становится ясно, что биографию государства, в котором я родился и много лет прожил, следует возводить к эпохе Ивана III.
Все последующие перестройки и монтажи-демонтажи производились на одном и том же фундаменте и потому имели довольно ограниченный ресурс возможностей.

— А что вы скажете о Беларуси? Чем, на ваш взгляд, она отличается от России?
— Я был в Беларуси, то есть тогда еще Белоруссии, только в советские времена, очень коротко, и плохо представляю себе вашу нынешнюю жизнь. Но Беларусь мне интересна исторически, как наследница «альтернативной» Руси — Великого княжества Литовского, частью которого она является. Это принципиально иной тип страны и иной тип ментальности, весьма отличный от великорусского. Разница в том, что вы не тащите на себе тяжкий груз «задержавуобидно», который ложится на плечи всякого московита с незапамятных времен. Когда больше всего обидно за державу, бывает не очень обидно за людей. Они не приоритет. В этом смысле в небольшой и неимперской стране жить теплее и человечнее. У вас даже режим выглядит со стороны как-то по-домашнему, не так, как наш. Мне никакая диктатура не нравится, даже патриархально-буколическая.

— Кажется ли вам возможным такой сценарий, когда Беларусь снова станет частью России?
— О том, что Беларусь когда-нибудь станет частью России, я не думаю и такого будущего вам не желаю. А вот то, что когда-нибудь наши страны, к тому времени демократические, договорятся о каком-то добровольном и взаимовыгодном общежитии, кажется мне весьма вероятным. Я был бы за.

О том, что Беларусь когда-нибудь станет частью России, я не думаю и такого будущего вам не желаю.

— Григорий Шалвович, в какой стране, кроме России, больше всего любят Эраста Фандорина?
— Точнее было бы спросить не про «кроме России», а «кроме русскоязычной аудитории», поскольку аналитика показывает, что сего­дня треть моих «бумажных» читателей живет за пределами России, а в «электронном» сегменте эта пропорция еще выше. Как ни странно, мои книги довольно активно читают в бывших странах «соцлагеря», хотя, казалось бы, их должно было бы тошнить от всего русского — после десятилетий принудительного кормления. Нет, оказывается, не тошнит. Или время уже залечило травмы? У меня максимальный проданный за рубежом тираж одной книги — сто тысяч «Азазеля» в США, но американцы очень активно читают, потому там это совсем не впечатляющая цифра. А вот тридцать тысяч того же романа, проданные в Польше (недавно получил издательский отчет), звучат вполне весомо.

— Вы заключили контракт с британским телевидением на экранизацию исторических детективов про Эраста Фандорина. Считаете, что фильмы получатся лучше, чем те, что могли бы появиться в современной России?
— Что касается экранизаций, русскоязычные права я на всякий случай британцам не отдал, но в современной России моих новых фильмов ждать не приходится. Продюсеры боятся неприятностей с начальством и считают, что со мной сейчас лучше не связываться. Постоянно кто-то обращается с предложением, потом где-то там что-то выясняет — и исчезает. Я к этому уже привык. Да и не радует меня уровень нынешнего российского кино, тем более телесериала. Британцы делают «костюмные драмы», особенно Викторианской эпохи, лучше всех на свете. Очень надеюсь, что англоязычный проект осуществится.

_DSC1636

— Вас называют (и вы сами так себя называете) автором массовой литературы. Это обидное или почетное звание?
— Не то и не другое. Это профессиональная классификация по, извините, параметру таргетной аудитории: широкая она или узкая. Авторы элитарной литературы бывают чудовищно плохими, авторы массовой литературы бывают и великими — скажем, Михаил Булгаков.

— О новом романе «Планета Вода, или Приключения Эраста Фандорина в ХХ веке (часть I)» вы писали: «Титульная повесть, самая большая, вам, скорее всего, не понравится». Часто ли вы думаете о том, как нравиться своему читателю?
— Когда пишу массовую литературу — все время. А как же? Во всяком случае, так было раньше. Но теперь я, что называется, постепенно ухожу из большого спорта, меня сейчас интересуют другие вещи, поэтому и в массовой литературе я стал позволять себе нарушения правил. Все чаще пишу так, как интереснее мне самому. Читатели это чувствуют и, бывает, обижаются. Это началось еще с «Весь мир театр», в котором я вместо детектива развел бодягу о дурацком поведении мужчин в период возрастного гормонального кризиса. А в конце хулиганским образом прицепил пьесу для японского кукольного театра. Эх, приятно было ее сочинять.

— Несколько лет назад вы выпустили романы под псевдонимами Анна Борисова и Анатолий Брусникин. Сколько денег и времени нужно, чтобы раскрутить никому не известное сегодня имя?
— Да, это был любопытный издательский эксперимент. В раскрутку Борисовой не вложили практически ничего, в Брусникина — очень много. В результате Борисова продала почти в десять раз меньше экземпляров и имела (в процентах) втрое более высокую доходность. К сожалению, этот опыт быстро устарел, потому что в российской экономике и, в частности, на книжном рынке тяжелый кризис. Почти все правила и стратегии переменились.

— Можно ли разбогатеть на русской литературе?
— Разбогатеть автору, конечно, можно. Страна — особенно в границах русской аудитории — большая и читающая. «Бумажные» продажи падают, зато растут легальные «электронные». Нужно, чтобы совпало три фактора. Во-первых, точное «попадание» текста в момент и аудиторию. Во-вторых, профессионализм запуска и распространения. И в-третьих, для нового автора — благорасположение звезд, без которого вообще ничего удачного не получается.

+