Поэт Иосиф Бродский: «Я не чувствую себя нобелевским лауреатом»
20 января 2014 Интервью

Поэт Иосиф Бродский: «Я не чувствую себя нобелевским лауреатом»

+

Журнал «Большой» считает, что тихими или лютыми зимними вечерами нет ничего лучше, чем грустить о жизни или радоваться ей вместе с томиком поэзии Иосифа Бродского. Поэт рассказал* нам о тюремной камере, о своей светской жизни и войне в Афганистане.

***
Спиритический сеанс — слишком радикальный метод даже для «Большого», поэтому мы воспользовались выдержками из интервью разных лет.

КТО: наш любимый поэт
ПОЧЕМУ: от его стихов мурашки по коже
ОБРАТИТЬ ВНИМАНИЕ НА ФРАЗУ: «Мир меня давно не удивляет. Я думаю, в нем действует один-единственный закон — умножение зла»

— Иосиф, когда вы начали писать?
— Лет в восемнадцать-девятнадцать. Но серьезно к этому относиться стал позже, года в двадцать три. Мне иногда говорят: «Свои лучшие стихи ты написал в девятнадцать». Сам я так не считаю.

— Какой образ жизни вы вели в те годы?
— В молодости я то и дело менял работу. Лет в шестнадцать впервые нанялся в геологическую партию. Работать приходилось все время на ногах, мы исхаживали пешком огромные пространства. До тридцати километров в день, часто по заболоченной местности. Как-то раз во время половодья я даже в Китай попал — непреднамеренно, просто плот со всем нашим имуществом отнесло и прибило к правому берегу Амура, так что я на какое-то время оказался на китайской территории… Еще работал на севере европейской части России — у Белого моря, под Архангельском. Тамошние болота — это кошмар. Не сами по себе болота, а мошка.

После первого ареста, кажется, в пятьдесят девятом, меня всячески пугали, грозили: «Мы тебя сошлем куда Макар телят не гонял!» Но на меня это не особенно подействовало. Кстати, сослали меня в конце концов тоже в знакомые места — по крайней мере в смысле климатических условий ничего неожиданного там не было: тот же район Белого моря, недалеко от полярного круга. В некотором роде déjà vu.

— Каким образом из геолога вы стали поэтом? Что привело вас к этому моменту?
— На третий или четвертый год работы с геологами я стал писать стихи. У кого-то был с собой стихотворный сборник, и я в него заглянул. Обычная романтика бескрайних просторов — так мне во всяком случае запомнилось. И я решил, что могу написать лучше. Первые попытки были не бог весть что… правда, кому-то понравилось — у любого начинающего стихотворца найдутся доброжелательные слушатели. Забавно, да?

Brodsky_01

Но вот в очередной экспедиции, на Дальний Восток, я прочел томик стихов Баратынского, поэта пушкинского круга, которого в каком-то смысле я ставлю выше Пушкина. И Баратынский так на меня подействовал, что я решил бросить все эти бессмысленные разъезды и попробовать писать всерьез. Так я и сделал: вернулся домой до срока и, насколько помнится, написал первые свои по-настоящему хорошие стихи.

«Но столько бессмыслицы всю жизнь приходится делать: платить налоги, подсчитывать какие-то цифры. Бессмысленность просто убивает, да?»

А однажды я шел по набережной Невы и остановился, держась за парапет, просто стоял и глядел на воду.

И вдруг подумал, что воздух невидимо течет между моими ладонями так же, как течет вода. Эта мысль не показалась мне чем-то выдающимся — просто мне хотелось знать, а есть ли сейчас на набережной еще хоть один человек, кто думает о том же. Так я понял, что происходит нечто особенное.

— Но потом вас, уже состоявшегося поэта, сослали на Север. Удавалось ли во всех этих обстоятельствах сохранять интерес к поэзии, вкус к языку?
— Меня сослали в глухую деревушку на Север — всего четырнадцать домов, кругом сплошные болота, добраться туда целое дело. И в тюремной камере, и на пересылках я продолжал писать стихи. К несчастью — а может быть, и к счастью для меня, — приговор по времени совпал с большой моей личной драмой, с изменой любимой женщины и так далее и так далее. На любовный треугольник наложился квадрат тюремной камеры, да? Такая вот получилась геометрия, где каждый круг порочный… Свое душевное состояние я переносил гораздо тяжелее, чем то, что происходило со мной физически. Перемещения из камеры в камеру, из тюрьмы в тюрьму, допросы и прочее — все это я воспринимал довольно равнодушно.

— Если я попрошу вас окинуть взглядом собственное творчество в хронологической последовательности, сможете ли вы наметить какую-то общую линию развития, которую в состоянии был бы уловить сторонний наблюдатель?
— Нет. Могу сказать только одно: я стараюсь, чтобы мои новые стихи отличались от написанных прежде. Каждый пишущий питается тем, что он прочел, но и тем, что сам успел написать, да? Поэтому каждое предыдущее стихотворение — отправная точка для следующего. Тем самым все написанное выстраивается в какую-то линию — в этом смысле развитие есть, уловить его можно.

— Вас в жизни что-нибудь способно удивить или шокировать? С какой мыслью вы глядите на мир по утрам? Говорите ли себе: «Вот еще один день, такой же, как вчера, какая скука»?
— Мир меня давно не удивляет. Я думаю, что в нем действует один-единственный закон — умножение зла. По-видимому, и время предназначено для того же самого.

— Вы не думаете, что в какой-то момент сознание человечества может совершить качественный скачок?
— Качественный скачок в сознании я исключаю.

— Значит, в перспективе у нас деградация?
— Скорее постепенное обветшание. Впрочем, это слово тоже неточное. Когда мы наблюдаем, в каком направлении все движется, картина получается мрачноватая, да? Меня при сегодняшних обстоятельствах удивляет только одно: сравнительно частые проявления человеческой порядочности, благородства, если угодно. Потому что ситуация в целом отнюдь не способствует порядочности, не говоря уже о праведности.

— Поговорим о творчестве, гениях и злодеях. Может ли писатель быть мерзавцем?
— Если мне нравятся чьи-то сочинения, мне неизменно оказывается симпатичен и сам человек. По-другому просто не бывает. Скажу вам больше: предположим, я узнаю, что писатель NN мерзавец. Но если он пишет талантливо, я первый попытаюсь найти его мерзости оправдание. Вряд ли можно достичь одинаковых высот в жизни и в творчестве: в чем-то одном придется снизить планку — и пусть уж лучше это будет в жизни.

— А какую музыку вы слушаете? Я вижу, на проигрывателе стоит пластинка Билли Холидей…
— Да. «Sophisticated Lady» — великолепная вещь! Я люблю слушать Гайдна. Вообще, мне кажется, музыка дает самые лучшие уроки композиции, полезные и для литературы. Хотя бы потому, что демонстрирует некие основополагающие принципы. Скажем, строгая трехчастная структура «кончерто гроссо»: одна быстрая часть, две медленные — или наоборот. И еще музыка приучает укладываться в отведенное время: все, что хочешь выразить, изволь вместить в двадцать минут…

— После получения Нобелевской премии изменилось ли что-то в вашем подходе к творческой работе? Наметились ли новые темы? Как вам пишется сейчас?
— Нормально. Так же, как всегда писалось. Может быть, я пишу чуть меньше, но длиннее. Ничего специфически, качественно нового я не чувствую. Более того, я не чувствую себя нобелевским лауреатом. Чувствую себя исчадьем ада, — как всегда, как всю жизнь…

— Как проходит ваш день?
— Я просыпаюсь, пью кофе и смотрю, что у меня лежит на столе. В основном там лежит не то, что хотелось бы. Или письмо, на которое надо отвечать, или книга, которую надо рецензировать, или речь, которую надо будет произносить. Я бы предпочел сесть и начать царапать свои стишки, но чем старше ты становишься, тем сложнее твоя жизнь.

— Как проходит ваша светская жизнь?
— Если приглашают на обед, чаще всего отказываюсь. В кино хожу редко, иногда на джаз. В мою жизнь в последние годы происходит так много вторжений, что у меня почти нет времени заниматься тем, чем я хочу. Я вынужден выкраивать, урывать время, где возможно. Иногда это оказывается более плодотворным, чем выход в свет. Остаться дома и почитать. И не потому, что я такой книжник. Просто книги довольно часто интереснее того, что снаружи.

«В конце концов, вряд ли можно достичь одинаковых высот в жизни и в творчестве».

Но столько бессмыслицы всю жизнь приходится делать: платить налоги, подсчитывать какие-то цифры, писать рекомендации, пылесосить квартиру… Бессмысленность просто убивает, да?

— А если у вас есть настроение сесть и написать стихотворение, вы можете отложить в сторону все письма?
— Больше не могу. В начале 80-х я писал пятьдесят-шестьдесят стихо-творений в год. Сейчас я пишу 10-15. Иногда больше, но не намного, и тогда они короткие. Я опутан, как паутиной, сроками сдачи рецензий, статей и так далее. При том, что я делаю только двадцатую часть того, что предлагается. Но я не могу полностью отгородиться, потому что за всеми этими письмами стоят люди: просто индивидуумы, которым ты своим отказом доставишь неприятности той или иной степени серьезности.

— Говоря о молодых поэтах: какие темы остались для них? О чем писать, если, вычурно выражаясь, не только взяты все возможные сочетания нот, но устарели даже пародии на попурри?
— Пишущий стихи пишет их не «о» и не «что», даже не «во имя». Он пишет их по внутренней необходимости, из-за некоего вербального гула внутри, который одновременно и психологический, и философический, и нравственный, и самоотрицающий. И т.п. И он как бы этот гул в процессе дешифрует. Даже когда просто щебечет, стихотворец, по существу, не нуждается в аудитории. В отличие от прозаика, которого его аудитория определяет. Поэтому он и спрашивает: о чем? Про что? Как? Мне крупно повезло, что я не прозаик.

— А кто, на ваш взгляд, был лучшим в XX веке?
— В русской поэзии — Мандельштам, Цветаева ближе мне, а вообще для меня единственная Поэзия, что можно ею назвать, да? — это великая четверка: Мандельштам, Цветаева, Ахматова, Пастернак.

— А Гумилев прекрасный поэт?
— Для меня он не поэт вообще.

— Вы серьезно?
— Вполне.

Что тогда Есенин, Блок, Бальмонт, Белый, Анненский, Мережковский, Кузмин, Волошин?
— Блок еще ничего. Вы же меня спросили о действительной поэзии, я вам ответил: только эта четверка. Из течений единственное, которое представляло Поэзию, — акмеизм.

— Кто из прозаиков в XX веке?
— Платонов — гениальный прозаик. Абсолютно гениальный стиль, думаю, лучший стилист в нашей литературе. У Булгакова есть неплохие вещицы. Бунин мне нравится.

— А как вы относитесь к поэзии Набокова?
— Плохо. Очень посредственная, второсортная поэзия. Как поэт он не состоялся, зато как прозаик он интересен. Но и проза его — манипулятивна, эдакий холодный Актер, всегда за маской, из-за нее не показывается.

Brodsky_02

— О чем вы переживаете сейчас?
— Год назад по телевидению показали кадры, снятые в Афганистане. По пустынной равнине ползут русские танки — и все. Но я потом больше суток подряд просто на стены лез. И не в том дело, что мне стыдно за Россию. В Афганистане меня добило другое. Я воспринял эти танки как орудие насилия над природной стихией. Земли, по которой они шли, даже плуг никогда не касался, не то что танк. Какой-то экзистенциальный кошмар. Он до сих пор у меня перед глазами. И я задумался о солдатах, которые там воюют, — они моложе меня лет на двадцать и теоретически могли бы быть моими сыновьями… и написал такие строчки: «Слава тем, кто, не поднимая взора, / шли в абортарий в шестидесятых, / спасая отечество от позора!»
Но я считаю, что вообще на Зле концентрироваться не следует. Это самое простое, что может сделать человек, то есть концентрироваться на тех обидах, которые ему были нанесены и т.д., и т.д. Зло побеждает, помимо всего прочего, тем, что оно как бы вас гипнотизирует. О Зле, о дурных поступках людей, не говоря о поступках государства, легко думать — это поглощает. И это как раз — дьявольский замысел.

— Эта ваши взгляды отражаются как-то в том, что вы пишете?
— Писать об этом бесполезно. Я считаю — надо действовать. Пора создавать новую интернациональную бригаду. Сумели же это сделать в тридцать шестом году — отчего не попробовать сейчас? Правда, в тридцать шестом интербригаду финансировало ГПУ, советская госбезопасность. Хорошо бы в Штатах нашелся кто-нибудь с деньгами… какой-нибудь техасский миллионер, чтобы поддержать эту идею.

«О Зле, о дурных поступках людей, не говоря о поступках государства, легко думать — это поглощает».

— А что, по-вашему, могла бы делать такая интербригада?
— Да то же, в принципе, что и в Испании в тридцать шестом: оказывать сопротивление, помогать местным жителям. Обеспечивать медицинскую помощь, заботиться о беженцах… Вот это была бы по-настоящему благородная миссия. Не то что какая-нибудь «Международная амнистия»… Я бы и сам охотно сел за руль машины Красного Креста…

— Не всегда легко провести размежевание с моральной точки зрения…
— Не знаю, какое тут требуется моральное размежевание. В Афганистане все предельно очевидно. На них напали; их хотят подчинить, поработить. Пусть афганцы племенной, отсталый народ, но разве порабощение можно выдавать за революцию?

— Я скорее имел в виду противостояние между странами.
— То есть между Россией и США? А какой тут может быть еще моральный выбор? Из всей массы различий между двумя этими странами возьмем хотя бы одну область — систему судопроизводства. Суд присяжных всегда лучше, чем один судья: уже этого достаточно, чтобы предпочесть США Советскому Союзу. Нашу судебную систему многие на Западе просто не в состоянии понять, поэтому могу сказать проще — например, так: я всегда предпочту страну, из которой можно уехать, стране, из которой нельзя.

— Что самое важное для вас в жизни?
— Способность человека прожить именно своей жизнью, а не чьей-либо еще, иными словами, выработать собственные ценности, а не руководствоваться тем, что ему навязывают, сколь бы привлекательными они ему ни представлялись. В первую очередь каждый должен знать, что он собой представляет в чисто человеческих категориях, а потом уже в национальных, политических, религиозных.

Просто из всего, о чем нам говорят, что это важно: любовь, работа и прочее, — выживает только работа. Если работаешь серьезно — делаешь выбор между жизнью, то есть любовью, и работой. Понимаешь, что с тем и другим тебе не справиться. В чем-то одном приходится притворяться, и притворяешься в жизни. Если выразиться более определенно, то сознаешь, что относишься к любимой как к чему-то на неполный рабочий день, тогда как полный день занимает работа. Но она относится к любви как к полному дню, и начинаются трудности.

Коллажи:
  • Анастасия Нестеренко
+