Фотограф Александр Бородулин: после «Студии 54» ничего подобного даже близко не было
1 апреля 2011 Интервью

Фотограф Александр Бородулин: после «Студии 54» ничего подобного даже близко не было

+
Фотограф с мировым именем, сын легендарного советского фотографа Льва Бородулина Александр Бородулин приехал в Минск, где рассказал о выставках, которые он представляет здесь совместно с ивент-агентством Евгения Булки «Mart», о «Студии 54», Сиде Вишезе, Бобе Марли, любви и инопланетянах.

— Вы были в центре событий в легендарной «Студии 54». Какой самый яркий момент из ее истории вы бы вспомнили?

— Самый яркий момент из «Студии 54», на самом деле, — это ее открытие, я там был. У меня была такая подружка, в смысле, она и сейчас существует, графиня Елена де Карли. Она живет в Риме, настоящая графиня, а в то время она убежала от Эдуарда Лимонова и начала вести какую-то свободную жизнь, стала моделью в одном из американских агентств. У нее была огромная толпа почитателей, и мы в тот момент, по-моему, жили вместе. Да, вот я сейчас вспомнил, мы жили вместе. У меня была студия такая модная на 58-й улице, между Мэдисон и Парк. В «крутом» месте. Самое «крутое» место Нью-Йорка. Целый этаж. Платить мне было нечем за него, как всегда. А у нее были какие-то богатые спонсоры. Ей было легче. И мы жили вместе и каждый вечер отправлялись дефилировать по Нью-Йорку, а Нью-Йорк всегда был городом, где все время что-то происходит. Не было такого дня, когда что-то не происходило. Если понедельник, значит, это клуб такой-то, если вторник, то это клуб такой-то. И вот у нас была своя группа почитателей, кто нас возил, кормил, поил. Мы были молодые, симпатичные, модные и не очень богатые. Тогда самым модным местом был клуб «Хара». Там выступали Blondie, Pretenders. Очень крутые группы того времени. Но вот того, что мы увидели, когда приехали на открытие «Студии 54», еще не было. Это было нечто новое, гигантское, то, чего до этого не существовало. Это было настолько грандиознее, интереснее, мы были просто сражены. Мы приехали туда, зашли в «Студию 54». Народу — никого, пусто. Было, может, человек 30. Встретил нас хозяин Стив Рубелл, он был очень нервный: «Ну как, вам нравится, нравится, нравится?» Сказать, что нам нравится, было мало. Мы были просто сражены этим всем. Но самое смешное, что на открытии «Студии 54» не было народу. А потом туда было просто не попасть. У них стояла улица, толпы людей, вся улица была заполнена людьми. И как туда проходили мы потом, одному Богу известно, потому что очень часто было невозможно попасть даже до канатов, просто близко подойти.

— Вот эти 30-40 человек, как сарафанное радио, «сделали» клуб…

— Я не понимаю, почему так произошло. Но вот была ситуация. А так, должен сказать, каждый вечер в «Студии 54» было что-то новое. Ну, какие-то яркие моменты всегда заключались в том, что там всегда была куча знаменитых людей. Еще один яркий момент, когда меня в первый раз пригласили в подвал «Студии 54». Вообще, про него мало что известно, но там был еще и подвал, в который попадали только избранные из избранных. Во-первых, только избранные из избранных могли войти в клуб, а в подвал уж совсем…

— А что происходило в подвале?

— А в подвале стоял, к примеру, Энди Уорхолл. Иконы ХХ века стояли у стены, разговаривали, курили джойнты, нюхали «кокс». Вот это все происходило в подвале, причем самые знаменитые модели, самые знаменитые люди планеты ходили в этот подвал. Такой концентрации знаменитостей на квадратный сантиметр я не видел нигде и никогда, как в этом подвале. После «Студии 54» самым модным клубом был Privilege. Находился он, как ни странно, в Париже, а не в Нью-Йорке. И просуществовал достаточно долго, но модным был очень короткое время. Там тоже была достаточно большая концентрация знаменитых людей, но не такая, как в «Студии 54». После «Студии 54» ничего подобного даже близко, я думаю, не было.

— После Нью-Йорка конца 70-х, когда вы были в центре этой вспышки, скучно стало жить в больших городах?

— На самом деле, я, живя в 1970-х, всегда жалел, что я не был в 1960-х. Потому что были хиппи и какой-то подъем. 1970-е были скучными. Ночная жизнь была очень интересная, а так все дико консервативно. И в искусстве, и в моде все было очень консервативно. Поэтому 1980-е были оттепелью. А процесс пошел в 1990-х и сейчас идет. Сейчас все намного более прогрессивно. А 1970-е были очень консервативными.

— Но, по сравнению с 1970-ми, 1980-е — это же время неинтересной музыки, это время неинтересной моды.

— Я думаю, это не совсем так. Мне кажется, это закончилось в 1985 году. До 1985-го шел один период, а после начался другой. И потом этот период приостановился. И начался еще один период, который идет сейчас. Иначе чем был обусловлен этот период и почему он начался в 1985-м году? Дело в том, что 1985-м году люди реально столкнулись с болезнью СПИД. Реально, лицом к лицу. Люди пачками начали умирать в Нью-Йорке. И уже было не до этого веселья. Потому что всю атмосферу в Нью-Йорке делали «голубые». Они были и самые прогрессивные, и самые модные. Было даже неприлично не быть «голубым» в 1970-е годы. Те, кто не был «голубым», косили под них. Даже Дэвид Боуи и Мик Джаггер, давая интервью, недвусмысленно намекали, что у них были связи с мальчиками и т.д, и т.п. Не факт, что были, просто это считалось не «комильфо». Представляете, какая была человеческая психология, а я сидел и думал: «Блин! Что же мне делать?» Меня вообще воротило от мужчин. Я не создан для этого. Вокруг меня все были «голубые»: все, с кем я работал, все, с кем я дружил, потому что они были самые классные. И у меня был приятель Гена Шмаков, который дружил с Рудольфом Нуриевым и Фредди Меркьюри, они постоянно брали меня в какие-то гейские тусовки и убеждали, что мне тоже надо быть геем. в итоге практически все эти люди умерли от СПИДа, выжили единицы. Стало пусто и скучно, потому что умерли самые модные и самые крутые. А до СПИДа мы ходили на Вест Сайд. Там был клуб на каждое извращение, которое только существует в человеческом сознании. Начиная от клуба, который назывался «Туалет», причем полностью соответствующий своему названию: одни оборачивались целлофаном, а другие на них писали. И вот это все привело к абсолютно декадентскому обществу, которое было полностью гомосексуализировано, кокаинизировано, с другой стороны. Я читал дневники Казановы, очень смешные дневники, и там в то время был запрещен нюхательный табак, и дорогущие табакерки для нюхательного табака. То же самое происходило в каком-нибудь салоне Нью-Йорка, когда люди вытаскивали свои бутылочки, и один говорил: «У меня перуанский флэйк», а другой: «А у меня Боливийский Рок» — и все хвастались. У всех был самый лучший, и у всех был самый лучший драг-дилер. Драг-дилеры были, как «звезды». Я знал одного, когда я приходил к нему, там сидели Rolling Stones, т.е. бывали самые знаменитые люди. Смешная достаточно ситуация. И вот то же самое происходило в XVIII веке, они говорили: «У меня нюхательный табак из Перу», который тоже был запрещен. И было обязательно модно.

А потом уже к 1980-м пошли реабилитационные центры, больницы. С середины 1980-х люди начали подсчитывать скелеты, пропавших ментально, морально изувеченные судьбы. Как всегда бывает при огромном горении, было много сгоревших. Было много тех, что воссияли, засияли и вознеслись, но были и те, что опалились, сгорели, пропали без вести, умерли, все кто угодно, включая мою девушку, знаменитую модель Джию (прим ред. — Джия Каранджи, по истории ее жизни снят фильм «Джия» с Анджелиной Джоли в главной роли), первую женщину в мире, умершую от СПИДа. Но на самом деле она умерла от наркотиков.

— Сейчас очень много фильмов о тех временах. Приходилось ли их смотреть, и насколько они близки к реальности, к тому, что там происходило?

— Фильм про «Студию 54» — полная шняга. Есть пару фактов, которые я не знал, но дух не передается. Никак.

— «Сид и Нэнси»?

— «Сид и Нэнси» я не видел. Но я знал и Сида Вишеза, и Нэнси Спанджен.

— Он ее убил? Что говорили в богеме?

— Да, говорили, что убил. И прыгнул с крыши…

— Ему не было и 21-го. Насколько он был ярок по сравнению с остальными, кто там был?

— Там было два человека, которых все знали. Джонни Роттен и Сид Вишез. Больше никого из Sex Pistols не знали. Sex Pistols были дико популярны. Причем они были по-модному дико популярны. Не просто там какой-то популярный певец и т.д. Они были как бы изнутри. Появилось несколько рок-групп, как Blondie, Sex Pistols. Они возникли из какой-то субкультуры и выросли в мощную масс-культуру. Это нечасто бывает, потому что в большинстве случаев люди из ниоткуда становятся масс-культурой. А вот эти сначала стали субкультурой. Они создали что-то яркое, новое. Я был в рафинированном центре событий, и с рафинированной точки зрения высшего света, панк был игрой. Для высшего света вообще всё — игра. Хорошо быть припанкованным, а панком — нет. Хорошо купить себе ботинки на высокой подошве, волосы как-то сделать, покраситься и т.д. И косить под панка, а быть настоящим панком никогда не было «комильфо». Их не пускали никуда, этих панков.

— А про CBGB что можно сказать?

— CBGB было место чисто музыкальное. И туда ходили лохи. Это лоходром такой был. Но в этот лоходром мы иногда ходили, потому что было интересно посмотреть какую-то новую группу, Ramones, например, начинали там, Элвис Костелло. Вот это был CBGB. Эти люди были рок-музыканты, и они там начинали. Как был у нас клуб «Catch a Rising Star» и «Improvisation». Это как «Comedy Club», только «Improvisation», откуда вышли самые грандиозные комики мира. Светский человек приходил туда раз в 3 месяца, вдруг случайно забрел. А в «Студию 54» мы ходили, как на работу. Нужно понимать это, «Студия 54» была в модном месте на 50-й улице, а все, что в Даун Тауне… Потом это все поменялось, но поменялось в 1980-е годы. Поэтому CBGB было приятное место, чтобы пойти туда, если у тебя друзья занимались музыкальным бизнесом, они говорили, надо сегодня сходить, там тот-то и тот-то, посмотреть. Шли и смотрели. Конечно, это был кайф — смотреть какую-то группу, которая потом становилась гениально знаменитой, собирала стадионы, сидеть в третьем ряду в маленьком зале. Но это было и в «Паласе» (клуб в Париже). Я помню, Depeche Mode выступали, мне вообще не понравилось. Потом они начали мне очень нравиться. А когда их привез мой приятель Алекс, говорит, группа из Лондона, зашибись, приходите. Мы пришли, светский Париж принял их так себе, кому-то понравилось, кому-то не очень. Мне они начали нравиться, может, спустя 7-8 лет после этого. Много такого происходило. Но «Студия 54» тем и брала, что там были знаменитые люди, и плюс самые красивые люди, и плюс Стив Рубелл первым дал возможность проявлять себя трансвеститам, секс-чэйнджам. Они не могли туда так просто попасть, потому что они никто. Ну, ты пи…ор, ну и чё? В Нью-Йорке все пи…оры, все сумасшедшие. Они готовились два дня, чтобы туда прийти, сооружали костюм какой-то невероятный. Стояли кричали: «Стив, Стив!», но он редко выходил, в основном это был Марк. «Марк, Марк!..» А он — ничего. Это был первый настоящий фэйс-контрольщик. Но мы с ним дружили. Меня, правда, фэйс-контрольщики никогда не замечают. Этот человек мог сидеть у меня дома накануне вечером, а тут я стою кричу: «Марк, Марк!» — а он меня не видит. Мог и не пустить. На следующий день звоню: «Ты чего меня не пустил?» А он: «А ты там был?..»

Из-за того что эти люди готовились, была какая-то ярмарка тщеславия. Все наряженные, разукрашенные, какие-то невероятные прически. И потом это все рухнуло в 1980-е годы… Те, кто были геи, пытались быть straight. Многие из них сидели и говорили: «Не забудь. Ты любишь женщин, ты больше не «голубой». Ты любишь женщин». И они начинали себя делать простыми рабоче-крестьянскими ребятами в джинсах и майках. И поэтому середина 1980-х была вообще никакая.

— Уорхол был проходимец или гений?

— Гений. 100% гений, во многом благодаря обстоятельствам, тяжелой работе, взгляду на жизнь, но безусловно — гений. Уорхола считают основоположником поп-арта. На самом деле он основоположник некой концептуальной личности. Личность как концепция жизни. Потом это многие пытались перенять, и у них это в большей или меньшей степени получалось. Но он и Сальвадор Дали были первыми, кто это сделал. Энди Уорхол не был основоположником поп-арта. Он был одним из его ярчайших представителей, но он его не придумал. Его придумали другие люди. Это становится понятно, если почитать его книги. Он пишет, кто его учителя, когда он начинал, эти люди были известны как поп-арт. И вдруг поп-арт стал всем. Поп-арт, поп-арт, поп-арт. И он обладал такой силой, которая притягивала людей, и они окружали его и работали на него бесплатно. У него образовалась трудовая колония бесплатной рабочей силы, причем это были в основном симпатичные мальчики, которых еще можно было снять, потрахать. И к нему начали заходить крутые геи. И так он попал в высший свет. С моей точки зрения, Энди Уорхол именно вот это: взял человек какую-то картинку, сделал из нее шелкографию, раздул ее и подписал «Энди Уорхол». Но, в общем-то, здесь существует только концепция. Уорхолл нашел свою концептуальную нишу, которая всем нравилась. Но, с другой стороны, он как личность был даже более интересен, чем художник. Он был дико пробивной. Он был везде: тут интервью, здесь интервью, всегда на всех тусовках. По-моему, даже не спал никогда. И такой невероятный «ходячий пиар». Он стал селебрити, не просто художник какой-то знаменитый, а именно селебрити. Кто знает в народе Джейм-са Розенквиста? А его картины тоже стоят кучу денег.

— Как стать хорошим фотографом? Есть рецепт?

— Так же, как хорошим писателем, так же, как хорошим художником. Один и тот же рецепт. Человек должен досконально знать свое дело, все, что люди сделали до него, все, что происходит в его сфере искусства на сегодняшний момент. Писатели знают всех писателей, художники знают всех художников, а большинство молодых фотографов, с которыми я общаюсь, я понимаю, что все они полные дегенераты. Они умеют снимать, но они абсолютно не знают фотографию. Ни ее историю, ни других фотографов. Им кажется, что для того, чтобы уметь хорошо снимать, нужно понимать, как работает вспышка, как работает объектив. Конечно, это важно, но этого недостаточно. Вот сейчас я, например, возьму краски и нарисую Мону Лизу чуть хуже, чуть лучше или так же, как Леонардо. Мне скажут: «Сашок, уже есть «Мона Лиза». А я скажу: «Ой, а я и не знал, что уже есть «Мона Лиза». В фотографии этих людей очень много, это профессия графоманов, и проблема в том, что графоманов от фотографии невозможно отличить невооруженным взглядом. Для этого надо именно разбираться в фотографии. А общая тенденция такая, что люди знают писателей, художников, кинематографистов, а в фотографии разбираются крайне плохо. Вообще ее не знают.

— Цифровой фотоаппарат породил их в миллионном количестве.

— Отлично, чем больше любителей, увлекающихся этим делом, тем больше шансов, что они в какой-то момент купят мою фотографию и повесят ее на стену. Когда они переболеют этим, перебесятся и пойдут в бухгалтеры, в строители, в бизнес, им повезет, они разбогатеют и в какой-то момент им захочется вешать какое-то произведение искусства на стену. Они увлекались этим, выработали некий вкус и, вместо того, чтобы покупать картину, купят фотографию.

— Это стало возможным постичь благодаря отцу, или сами к этому пришли?

— У меня отец — самородок. Свою область спортивной фотографии и вообще технику фотографии он знает очень хорошо. Советскую классику, конечно, он знает чуть ли не лучше всех, значительно лучше, чем я. Я купил ему, например, книгу Дайяны Арбус. Она ему не очень понравилась. У него ушло 10 лет, чтобы он принял Хельмута Ньютона. У него свой подход, он по-другому смотрит на вещи.

— А если бы остались в Союзе, состоялись бы как фотограф?

— На самом деле мой куратор Ольга Свиблова считает меня классиком советской фотографии именно за те фотографии, которые я сделал, когда мне было 16-17 лет, т.е. до того, как я уехал на Запад. Не могу сказать, продолжил ли бы я фотографировать, скорее всего продолжил бы, т.к. мне очень нравится фотографировать. Но, с другой стороны, то, в чем я преуспел на Западе, не имело бы никакого будущего в России. Потому что я был диссидентом, и эти фотографии никогда бы не были опубликовны, а с точки зрения фэшн-фотографии — ее вообще не было в СССР. Может, и состоялся бы, а может, пошел в писатели, а может, сел в тюрьму. К тому же я в 17 лет коллекционировал иконы, ко мне приходили какие-то люди, покупали чемоданы икон. Я не понимал, что такое зарплата в 300 рублей. Одна икона стоит 800 рублей. Из деревни приедут, привезут чемодан икон, а потом придет человек и купит оптом по 500 рублей за икону весь чемодан. В итоге для 17-летнего парня 10.000 рублей вообще были не деньги. Они у меня всегда были на кармане, я был дико богатым. У меня был такой приятель, Хвостенко…

— Который «Хвост»?

— Да, «Хвост». У него есть гениальная строка из песни:

Пускай работает рабочий,
И не рабочий, если хочет.
А я работать не хочу…

Так что в этом смысле я был типичным представителем золотой молодежи своего времени. В кругу моих друзей были дети из дико крутых богемных семей или правительственных. Надо сказать, что это абсолютно никчемное, пустое поколение. Можно по пальцам пересчитать тех из нас, кто самореализовался. Вот Петя Мамонов как-то неожиданно стал гением, хотя все предвещало ему гибель и крах, потому что наш общий лучший друг Вова Липницкий уже в 20-летнем возрасте был законченный алкоголик (в общем, как и Петя) и вскоре погиб. Потом его брат Саша Липницкий как-то Мамонова вытащил. Они организовали группу «Звуки Му», и Петя оказался дико талантливым.

— Как произошло ваше знакомство с Бобом Марли?

— Я познакомился с Бобом Марли на его первом концерте. У меня подружка работала в звукозаписывающей компании William Morris. Она говорит, тут приехал какой-то парень из Ямайки, все говорят супер, мы его представляем, пойдем… И мы пошли на этот концерт. Меня просто как обухом по голове ударило, и они стали моей самой любимой группой. Ну вот как они состоялись? Жили на Ямайке какие-то ребята, курили траву, растафари… Как так получилось, что они вдруг стали знаменитыми?

Они были настоящие религиозные фанатики. Они настолько погрузились в это, что могли из любого религиозного текста сделать песню. Ведь достаточно известно, что они сделали песню из речи Императора Эфиопии Хайле Селассие. Они взяли его речь на конгрессе ООН, не выкинув оттуда ни запятой, ни слова, и сделали из нее самую настоящую песню (прим. ред. — «War»). Это надо быть гением, чтобы из этого сделать песню и чтобы песня стала знаменитой. Но как они это делают, вообще невероятно. Никто такого сделать не может. Представьте себе какую-нибудь русскую группу… Нет, пытались после этого… Я слышал какой-то рэп, где Брежнев говорит, но не то, потому что это стеб. А тут серьезно, они не стебались. Один к одному. Это их мысли, это их жизнь, они в это верят. Они делали это совершенно четко. Они хотели донести до масс речь Хайле Селассие, это прекрасная речь, причем она не легкая, предложения не состоят из 2-3 слов. Факт остается фактом. Они из этого сделали музыку, причем поп-музыку.

— Если бы у вас была возможность кого-нибудь убить, кого вы бы убили?

— Теоретически я бы убил Дьявола, если он существует и если бы я точно знал, что это принесет какую-то великую пользу. Из людей я бы мог убить только того человека, который непосредственно угрожает лично моей жизни или жизни моих близких. Не какой-то там враг, а именно если вопрос будет стоять так: либо я, либо он. А так, никакое количество славы, или денег или любых других бенефитов не может для меня оправдать убийство. Я считаю, что это в корне неправильно.Вообще начинаешь по-настоящему ценить жизнь только тогда, когда сталкиваешься лицом к лицу со смертью. Я начал по-настоящему понимать и ценить жизнь, только когда был военным корреспондентом.

— Перед отцом было когда-нибудь стыдно?

— Перед отцом постоянно стыдно. Очень стыдно. Все время стыдно.

— Родители переживали, когда вы в 19 лет один оказались в Нью-Йорке?

— Конечно. Как я выжил в Нью-Йорке, вообще непонятно. Ну выжил как-то.

— Любовь есть, или ее киношники придумали?

— Нет, не киношники. Ученые доказали, что есть. Научный факт. Любовь существует на генетическом уровне. У каждого человека несколько раз в жизни происходит выброс неких гормонов, которые мы расцениваем как любовь. Это происходит как у мужчин, так и у женщин. В среднем у женщины в жизни это бывает 3-4 раза, у мужчины — 2-3 раза. При этом существуют люди, у которых никогда не происходит этот выброс, и есть люди, у которых это происходит, значительно чаще, а иногда в маленьких дозах и постоянно, что объясняет влюбчивых людей, секс-маньяков. Это уже все доказано. Вообще мы все запрограммированы на что-то. Меня поражает одна мысль, которую высказал мой близкий друг, и с тех пор я о ней каждый день думаю. Что наша цивилизация существует десятки тысяч лет, а 150 лет назад не было ничего, кроме лошади. Технический прогресс, который сейчас так стремительно происходит. Он же неспроста. Что-то произошло, что-то сдвинулось, и нас скоро заменит какая-то другая жизнь. Последние 150 лет был дан старт кремниевой цивилизации. Т.е. белковая жизнь уступит место кремниевой.

— Среди тех, кто был в «Студии 54», были инопланетяне?

— Я в этом смысле агностик. Я твердо верю, что инопланетяне существуют. У меня был период, когда ко мне постоянно являлись эти инопланетяне. Я реально их видел и с ними общался. Интуитивно чувствую, что об этом не надо много говорить. И один раз они мне сказали: «Пойдем с нами». У меня было плохое состояние, это было в Нью-Йорке, точно помню место, где это произошло. На углу 5-й авеню и 59-й улицы. Я стоял, и мне было очень хреново, и мне надо было с кем-то встретиться и поговорить, и вдруг появились инопланетяне. Они выглядели, как три мальчика на велосипедах, у них были очень разные лица. Один выглядел абсолютно нормально, жесткий такой, дико сильный. Второй был одухотворенный, печальный, как эмо. А третий был вообще непонятный, у него постоянно менялся облик. Они подошли и остановились напротив меня. Я когда их увидел, сразу понял, кто они и спросил: «Что вы ко мне вяжетесь? Что вы хотите?». Они сказали: «Пойдем с нами». Я говорю: «Куда?» Они: «Туда, к нашему отцу». Точный диалог. Я сказал: «Нет. Что-то я с вами не хочу». Они говорят: «Ну что тебе здесь делать? Пойдем». Я говорю: «Нет, я еще здесь побуду». Я начал звонить всем своим знакомым, потому что очень испугался. И первый говорит: «Никого дома нет». не мог дозвонится. Я так расстроился, мне было очень одиноко, я был на грани того, чтобы с ними уйти. Но все же не ушел. И потом я их видел еще несколько раз. Это было, когда я снимал свою серию «Пляж». Это был очень философский момент в моем творчестве, я пытался показать метафизику реальности, ухватить некую неуловимую суть бытия. Я все ближе и ближе подходил к некой бездне, на краю которой очень сложно удержаться. Думаю, что у многих художников есть такой период в творчестве, который может вознести их на самый верх духовно, но при этом в прямом смысле погубить. Это ощущение потустороннего и общение с этим потусторонним было стопроцентной реальностью. Например, мне запомнился такой случай: я жил в самом фешенебельном районе Нью-Йорка. Это Централ Парк Саунд и угол 7-й авеню. Был дождь, и я вышел на улицу. Не было абсолютно никого. Пустая улица. Я пошел, завернул за угол (мне надо было что-то купить) и увидел дико странную женщину. И я должен сказать, что те пришельцы, которых я встречал тогда, — все были какие-то дико странные. Такое ощущение, что у них чего-то не хватает. С реквизитом, что ли. Такие констракты, но не четко сделанные, проблема с деталями. Может быть, я сейчас их не вижу, потому что они все наладили и от нас ничем не отличаются. Но в тот период они сильно выделялись. И вот представьте: идет мне навстречу женщина в болотных сапогах, в бальном платье, в чепце и с каким-то невероятным огромным зонтом. Ну вообще-то в Нью-Йорке много таких сумасшедших. И она смотрит на меня так пристально-пристально, и я понимаю, что она не просто очень странная. А как бы too much. И что-то меня к ней притягивает. И вот я прохожу мимо нее, прохожу 50 метров, подхожу к следующему углу дома (а в Нью-Йорке эти улицы достаточно длинные, без проходных дворов), и вдруг снова она идет мне навстречу. И так повторялось 3 раза. И вот как это можно объяснить? Причем я очень рациональный человек, вменяемый, нормальный. Я лежал в сумасшедшем доме, поэтому я понимаю, что такое нормальный, а что такое ненормальный. у меня не бывает ни сдвигов, я все помню, я не верю в привидений. Я стопроцентный агностик. Я верю только в то, что я могу пощупать.

— А что вы делаете в Беларуси?

— Здесь совместно с ивент-агентством Евгения Булки «Мart» я представляю две выставки. Первая — собственная, ретроспективная. Она будет проходить в конце марта в галерее Дворца Республики. Вторая выставка запланирована в Музее истории ВОВ и будет приурочена ко Дню победы. Это выставка советской военной фотографии времен Великой Отечественной. У меня самая большая в мире коллекция советской классической фотографии, я собираю ее уже много лет со своим отцом. Называется она «Borodulin’s collection» и известна во всем мире.

Плюс я работаю над фотографическим проектом «Девушки Беларуси». И еще много планов, о которых я пока не буду говорить.

— Белорусские девушки красивые?

— Я считаю, наибольшая концентрация на квадратный метр в мире.

Выражаем благодарность ивент-агентству Евгения Булки «Мart»  за помощь в организации интервью.

+

Вам срочно нужна квартира на сутки в Барановичи? Не переживайте, наш сайт предоставляет вашему вниманию множество отличных предложений, чтобы Вы смогли максимально быстро и выгодно, а главное, без посредников снять квартиру в Барановичах. Более детальную информацию вы можете получить на нашем сайте: sutkibaranki.by

OOO «Высококачественные инженерные сети» осваивает новейшие технологии в строительстве инженерных сетей в Санкт-Петербурге. Начиная с 2007 года, наша компания успешно реализовала множество проектов в области строительства инженерных сетей: электрическое обеспечение, водоснабжение и газоснабжение. Более подробная информация на сайте: http://spbvis.ru/