Дав­но по­нят­но, что груп­пой «Кас­си­опея» мы мо­жем гор­дить­ся. Нес­мотря на то, что русс­кие жур­на­лис­ты на­зыва­ют их «фрик-фолк-рок», «спец-поп», «на­уч­но-фан­тасти­чес­кий син­ти-поп» и как-то еще, мы точ­но зна­ем, что «Кас­си­опея» прос­то-нап­росто со­чиня­ют от­личные пес­ни про лю­бовь и смерть, кра­сиво их по­ют и цве­тас­то аран­жи­ру­ют — а вся эта ме­шани­на тер­ми­нов их не ка­са­ет­ся. Ну, лад­но, кто-то их с Фрэн­ком Зап­пой срав­нил — это еще мож­но по­нять; Зап­па то­же на­ходил­ся на пе­рифе­рии жан­ров, не­ис­то­во чу­дил, на­пол­нял свои пес­ни уми­литель­но-иди­отс­ки­ми об­ра­зами и об­ла­дал чу­довищ­ной мо­щи та­лан­том — но во­об­ще ана­логов «Кас­си­опеи» не су­щест­ву­ет и не бу­дем их ис­кать.

Учи­тывая за­гадоч­ный имидж «Кас­си­опеи», ба­зиру­ющий­ся то ли на иро­нии, то ли на са­мо­иро­нии, то ли, нап­ро­тив, на пре­дель­ной иск­рен­ности и ду­шев­ном над­ло­ме, «Боль­шой» спе­ци­аль­но нап­ри­думы­вал для Алек­санд­ра Ли­бер­зо­на, Сер­гея Со­коло­ва и Ильи Че­реп­ко ду­рац­ких воп­ро­сов, что­бы вы­яс­нить, так ли они смеш­ли­вы и ду­раш­ли­вы, серьез­но ли они от­но­сят­ся к сво­им пес­ням (ока­залось, край­не серьез­но — как к крош­кам-птен­цам, ко­торых са­ми вы­сиде­ли, вы­кор­ми­ли и вы­толк­ну­ли из гнез­да) и уда­рил ли по ним кри­зис (ока­залось, нет — му­зыкан­тов кри­зис не тро­га­ет, по­тому что у них ни­чего нет, кро­ме го­рячих сер­дец).

Са­мо­иден­ти­фика­ция

Они си­дят в скве­рике пос­ле фо­тосес­сии и пьют сидр. У Ли­бер­зо­на но­га в гип­се. На за­ведо­мо иди­отс­кий воп­рос о том, яв­ля­ет­ся ли пос­ледний аль­бом «Сти­вен Кинг и мы» луч­ше или ху­же сво­его пред­шест­вен­ни­ка, му­зыкан­ты друж­но кри­вят­ся: «Не хва­тало еще, что­бы он был ху­же! Мы же пер­фекци­онис­ты. Аль­бом хва­та­ет за ду­шу по­рой не сра­зу, сог­ласны — иног­да это слу­ча­ет­ся толь­ко на со­рок вто­ром прос­лу­шива­нии. Но ес­ли ко­му-то что-то не нра­вит­ся, на­до пе­рес­лу­шать раз пять­де­сят!» — ра­дост­но уве­ря­ет Ли­бер­зон, пос­ту­кивая об ас­фальт гип­со­вой но­гою.

Пы­та­юсь пе­ревес­ти бе­седу на серьез­ный лад и пред­ла­гаю наз­вать три глав­ных дос­ти­жения груп­пы за пос­ледний год. «По­лом­ка но­ги…» — на­чина­ет пе­речис­лять Ли­бер­зон. «Ой, про это есть от­дель­ный воп­рос! О са­мых час­тых трав­мах сре­ди участ­ни­ков кол­лекти­ва». «Ну нет, — го­ворит он. — Но­га — это дос­ти­жение, а не трав­ма. Ко­роче, их три — пер­вое: по­лом­ка но­ги. Вто­рое: уме­ние иг­рать на фор­те­пи­ано, ко­торо­го я дос­тиг бла­года­ря по­лом­ке но­ги — до­ма си­дел, под ру­кой инс­тру­мен­тов не бы­ло, иг­рал на фор­те­пи­ано. По­это­му гря­дущий аль­бом бу­дет по­лон фор­те­пи­ан­ных пьес, поч­ти в ду­хе Шо­пена». «А как ты жал на пе­даль­ки?» — ин­те­ресу­ет­ся Че­реп­ко. «А они там есть?» — пе­респ­ра­шива­ет Ли­бер­зон. «Ну ты ду­рачо-о-о-к!» — неж­но кри­чат ос­таль­ные. «Мне бы­ло слож­но на­гибать­ся», — объяс­ня­ет Алек­сандр. «Мож­но бы­ло по­ложить ган­те­лю и пус­кай пе­даль жмет­ся все вре­мя!» — вспо­мина­ет Сер­гей сек­ре­ты, из­вест­ные всем вос­пи­тан­ни­кам му­зыкаль­ной шко­лы. «Нор­маль­но­му Шо­пену пе­дали не нуж­ны!» — кри­чит Ли­бер­зон, за­махи­ва­ясь кос­ты­лем. О, го­ворю, спа­сибо, за­голо­вок уже есть. О третьем дос­ти­жении му­зыкан­ты смол­ча­ли.

Что­бы по­нять, как «Кас­си­опея» се­бя иден­ти­фици­ру­ет, на­до вы­дать что-ни­будь чу­довищ­ное. «Не­кото­рые лю­ди ут­верж­да­ют, что вы — на­ши бе­лорусс­кие Kraft­werk», — го­ворю с серьез­ным ви­дом. По­доб­ная фра­за, как мне ка­жет­ся, мо­жет вы­рубить лю­бую груп­пу. У всех, кро­ме Че­реп­ко, вы­тяги­ва­ют­ся ли­ца. «Ого-го-го-го! — кри­чит Ли­бер­зон бо­гатырс­ким го­лосом. — Эти лю­ди, ви­димо, со­рок два прос­лу­шива­ния не со­вер­ши­ли, не ра­зоб­ра­лись, вот им и вы­шел Kraft­werk! На третьем ра­зе зап­росто мо­жет вый­ти Kraft­werk!». За­мет­но, что пар­ни сму­тились, что их тре­вожит срав­не­ние с ве­лики­ми. От­ме­чаю: «Кас­си­опея» — скром­ные.

«А к двад­ца­тому прос­лу­шива­нию, на­вер­ное, мож­но ус­лы­шать да­же Eins­tur­zende Ne­ubauten», — скром­но от­ме­ча­ет Илья. У них неп­ло­хие вку­сы, от­ме­чаю я, ведь не вся­кий му­зыкант и сло­восо­чета­ние-то это с пер­во­го ра­за вы­гово­рит.

«Нет, ну я всег­да лю­бил эту груп­пу, — не вы­дер­жи­ва­ет Ли­бер­зон. — Проб­ле­ма в том, что я не ви­жу па­рал­ле­лей». «Ну хо­рошо, во­об­ще, ко­неч­но, вы бо­лее по­хожи на груп­пу De­vo» — вы­даю я сле­ду­ющую не­лепи­цу. «Что та­кое груп­па De­vo?» — мрач­но ин­те­ресу­ет­ся Че­реп­ко. «Ну, они то­же на­дева­ют на го­лову вся­кое… аба­журы от ламп, нап­ри­мер… И иг­ра­ют ве­селые пес­ни на син­те­зато­рах…». «А, то есть, то­же при­пи…ки!» — ра­ду­ет­ся Илья. «Да я знаю груп­пу De­vo! — ра­ду­ет­ся Сер­гей. — Ну, кру­тая груп­па. Но это же вось­ми­деся­тые! Ес­ли срав­ни­вать нас с эти­ми дву­мя груп­па­ми, мож­но сог­ла­сить­ся в том смыс­ле, что мы то­же ро­боты внут­ри, у нас ду­ши на пер­фо­кар­тах ра­бота­ют».

«Так у вас раз­ные му­зыкаль­ные вку­сы, как я пос­мотрю! — ра­ду­юсь я. — Вот этот оч­ка­рик, нап­ри­мер, не зна­ет De­vo. А бо­родач — зна­ет. Вы­ходит, бо­родач глав­нее оч­ка­рика!».

Бо­родач и оч­ка­рик на­чина­ют хо­хотать. «Это по­тому, что я стар­ше! — го­ворит Ли­бер­зон-бо­родач. — А груп­па De­vo 1980 го­да, ро­вес­ни­ки Олим­пи­ады — я ее по­сещал да­же, меж­ду про­чим». «Нет, она 78-го го­да, у них пер­вый аль­бом в 78-м вы­шел», — уточ­ня­ет Сер­гей. Так, по­нимаю я, груп­па «Кас­си­опея» кру­то раз­би­ра­ет­ся в му­зыке 80-х, на са­мом де­ле. «Оч­ка­рик» Илья ки­ва­ет го­ловой и пов­то­ря­ет: «Да-да… да-да…».

«Этот че­ловек прос­то по­ет все, что вы при­каже­те?».
«Да-да».
«Вы над ним дов­ле­ете?».
«Да-да».
«Вче­ра, — всту­па­ет Ли­бер­зон, — я над ним кос­ты­лем дов­лел, го­ловой дов­лел, ду­шой дов­лел — и «Баць­ко­вай», сме­шан­ной с мо­локом, бе­лым-бе­лым, то­же дов­лел».
«Это что та­кое бы­ло?».
«А это мы при­думы­вали пес­ню, при­дума­ли — но на­пились, к фи­налу».

Русс­кие лю­ди и ал­ко­голь

Те­ма ал­ко­голя прос­ле­жива­ет­ся в их ре­чах, но не­яв­но, смут­но, как ту­ман. За­вожу раз­го­вор из­да­лека, на­мере­ва­ясь по­бесе­довать о русс­ких лю­дях — груп­па час­то выс­ту­па­ет в Рос­сии, и лю­бопыт­но, что во вре­мя этих гаст­ро­лей ин­те­ресу­ет в них русс­ко­го че­лове­ка боль­ше все­го. «Ну, им боль­ше все­го ин­те­рес­но с на­ми вы­пить! — уве­рен Алек­сандр. — Еще ин­те­рес­но, на ка­кой бу­тыл­ке нас вык­лю­чит. Еще им ин­те­рес­но, как там Се­режа, в ка­кой кон­ди­ции, класть ли уже ему кле­еноч­ку под мат­рас. Не то что­бы их ин­те­ресо­вал имен­но ал­ко­голь, ско­рей, они вы­нуж­де­ны с этой на­шей чер­той ми­рить­ся, по­тому что они ал­ко­голь в нас всег­да ви­дят, они, мо­жет, и нас-то не ви­дят за ал­ко­голем».

Скла­дыва­ет­ся впе­чат­ле­ние, что груп­па всег­да выс­ту­па­ет пьяная, но это не так. Воз­можно, они ре­шили по­иг­рать в Co­il. «Слу­ча­ет­ся, они по­том на фо­румах хва­лят на­ши кон­церты — вы так зажг­ли! — хва­та­ет­ся за го­лову Ли­бер­зон. — А ког­да я за­жигал? Где? Ни­чего не пом­ню?». «Это ког­да ты за штор­ку в Рос­то­ве пря­тал­ся!» — го­ворит Илья. Все сме­ют­ся, и, ви­димо, луч­ше не пе­респ­ра­шивать про эту чер­то­ву штор­ку.

Про­шу Илью объяс­нить раз­ни­цу в под­хо­де русс­ких и бе­лорусс­ких пок­лонни­ков к твор­чест­ву груп­пы. «Здесь у нас уже сос­то­яв­ши­еся пок­лонни­ки, — объяс­ня­ет он. — А в Рос­сии все за­висит от то­го, нас­коль­ко че­ловек к та­кому при­вык. По-раз­но­му бы­ва­ет. Бы­ва­ют лю­ди, ко­торые да­же го­товы бы­ли пос­ме­ять­ся и по­радо­вать­ся, ког­да с ни­ми поз­до­рова­лись сло­вами «При­вет, де­билы!!!». В Крас­но­даре это про­кана­ло, нап­ри­мер. А где-то не про­кана­ет. Еще про нас пи­шут, мол, вы­рос­ло та­кое на бе­лорусс­ких бо­лотах, в то­пи, буд­то мы ста­рич­ки-ле­сович­ки. С дру­гой сто­роны, груп­па пос­то­ян­но но­мини­ру­ет­ся на вся­кие рос­сий­ские пре­мии и т.п.». «Кас­си­опея» не осо­бен­но стре­мят­ся вы­делять тот факт, что они из Бе­лару­си, и мно­гим русс­ким ка­жет­ся, что они — мест­ные. Прос­то это все их, ка­жет­ся, не силь­но вол­ну­ет: «Мы не стре­мим­ся нас­той­чи­во се­бя по­зици­они­ровать как имен­но бе­лорусс­кую груп­пу. Ну, ка­кая раз­ни­ца. Смерть нас всех под­ровня­ет…».

Твор­чест­во

Как и ожи­далось, к сво­ему твор­чест­ву «Кас­си­опея» от­но­сят­ся серьез­но, и это ра­ду­ет. На воп­рос о том, как они, со­чиняя пес­ни, от­ли­ча­ют ге­ни­аль­ные от про­ход­ных, поч­ти оби­жа­ют­ся: «Да как, они все ге­ни­аль­ные, а за­чем пи­сать про­ход­ные пес­ни?». Уточ­няю, что не­кото­рые жур­на­лис­ты, нап­ри­мер, пи­шут в сво­их ре­цен­зи­ях: пять хи­тов и еще пять, до­пус­тим, про­ход­ных пе­сен, это как по­нимать? «Про­ход­ная бы­ва­ет КОМ­НА­ТА! А пе­сен про­ход­ных не бы­ва­ет! А ес­ли жур­на­лист на­писал проп­ро­ход­ную пес­ню, зна­чит, этот жур­на­лист — ПРО­ХОДИ­МЕЦ».

«Мы лю­ди ле­нивые, — объяс­ня­ет Ли­бер­зон. — Мы пи­шем толь­ко хи­ты. А тра­тить се­бя по­нап­расну на что-то про­ход­ное в на­шем-то воз­расте — нах… на­до!». По­том он на­чина­ет рас­суждать о чем-то свет­лом и доб­ром, про вдох­но­вение и лю­бовь ко все­му жи­вому: пи­ани­но сто­ит, ко­шеч­ка по кла­вишам пры­га­ет, пе­сен­ки со­чиня­ют­ся. А со­бач­ка, спра­шиваю я, у те­бя же бы­ла со­бач­ка? И со­бач­ка у ме­ня то­же есть, го­ворит Ли­бер­зон. И со­бака, и кош­ка. Со­бака по кла­вишам гу­ля­ет, а кош­ка пе­дали жмет. Так и жи­вем. «Ав­то­ры всех пе­сен груп­пы — ко­тик и со­бач­ка», — ре­зюми­ру­ет ди­рек­тор груп­пы Алек­сандр Бог­да­нов и убе­га­ет на вок­зал.

Про­даж­ное твор­чест­во

Пы­та­юсь за­давать про­вока­ци­он­ные, пусть и иск­рен­ние воп­ро­сы. «А ес­ли я на­пишу для вас пес­ню, вы ее спо­ете?». Груп­па нем­но­го нап­ря­га­ет­ся. Расс­ка­зываю про пе­сен­ные об­ра­зы, при­шед­шие в го­лову на днях: вот, нап­ри­мер, про оче­реди мож­но спеть, с при­певом «Бе­ларусь! Не стой в оче­редях!». «Ну, та­кую пес­ню мы бы пред­ло­жили груп­пе «Тя­ни-Тол­кай», — рас­сужда­ют му­зыкан­ты. Они бы там в при­певе так спе­ли: «А за са-а-ха­ром я пос­тою-ю-ю. И про соль то­же мож­но: борщ без со­ли зас­то­ял­ся!» — и на­чина­ют на­певать что-то в ду­хе «Тя­ни-Тол­кай», и прав­да. Они очень хо­рошо чувс­тву­ют, что ко­му под­хо­дит.

Еще, го­ворю я, нас с под­ру­гой не­дав­но трав­ми­рова­ли кри­ки из женс­ко­го ту­але­та. От­ту­да кри­чали: там­пон и бу­лав­ка! И ког­да мы ту­да заш­ли, уви­дели, что на по­лу ва­ля­ют­ся там­пон и бу­лав­ка. «И что, бу­лав­ка к вам полз­ла, что ли?» — ожив­ля­ет­ся Сер­гей. «Там­пон и бу­лав­ка? — за­меча­ет Че­реп­ко. — Они… ес­ли чест­но, не па­ра, не па­ра, не па­ра». Вид­но, что он не очень наст­ро­ен петь чу­жие пес­ни. Они объяс­ня­ют, что из­бе­га­ют «ги­неко­логи­чес­ких» тем, лю­бят петь про со­бачек или хо­тя бы про жи­воде­ров. Ли­бер­зон имп­ро­визи­ру­ет что-то чу­довищ­ное про со­бач­ку и по­ловоз­ре­лую Маль­ви­ну, и ста­новит­ся по­нят­но, что он сре­ди про­чих — са­мый стран­ный, и ему, ес­ли чест­но, на­до дав­но на­чинать пи­сать детс­кие книж­ки. «Ну, не­си пес­ню! — го­ворят они. — Но мы ее ис­ко­вер­ка­ем». «А ка­кой долж­на быть пес­ня, что­бы вы ее при­няли?». «С му­зыкой, с аран­жи­ров­кой! И с па­кети­ком с день­га­ми. Ко­неч­но, мы бу­дем петь за день­ги! Мы же прос­ти­тут­ки! Мы лю­бим день­ги! Мы про­даж­ные ду­шон­ки! Наш ло­зунг — ВСЕГ­ДА ДА!». По­нят­но, с пес­ней не вый­дет. Спра­шиваю, кто при­думал ду­рац­кий тер­мин «спец-поп». Ока­зыва­ет­ся, они са­ми и при­дума­ли, по­тому что счи­та­ют се­бя «людь­ми, ко­торые долж­ны на­ходить­ся в спе­ци­аль­ных ка­ких-то уч­режде­ни­ях». Ну да, в об­щем-то — тог­да тер­мин не ду­рац­кий. Ка­жет­ся, что «Кас­си­опея» сво­ей при­чуд­ли­вой ли­рикой от­верга­ет мас­со­вого слу­шате­ля, но го­ворить об этом они не лю­бят — нет, ко­неч­но, го­ворят они, мы хо­тим, что­бы нас слу­шали все, что­бы мы за­рабо­тали мил­ли­он. Ну-ну. «Но ес­ли ко­му-то не нра­вит­ся, я не бу­ду осо­бо ра­зубеж­дать», — го­ворит Ли­бер­зон. А ес­ли на­до ра­зубе­дить, то как? «Ну как — на­пива­ешь­ся и кос­ты­лем в лыч!».

На воп­рос о том, час­то ли груп­пу хва­лят за то, че­го в их му­зыке нет, Ли­бер­зон не­ожи­дан­но от­ве­ча­ет серьез­но: «Да, это всег­да про­ис­хо­дит. Нап­ри­мер, час­то го­ворят о том, что у нас не­ряш­ли­во сде­лан­ные аран­жи­ров­ки, слу­чай­но при­думан­ные ме­лодии… Мне это очень нра­вит­ся, я счи­таю это ог­ромным комп­ли­мен­том. На са­мом де­ле это­го все­го нет — по­тому что ра­бота бы­ла про­дела­на прос­то не­имо­вер­ная, для то­го что­бы выг­ля­дело неб­режно и убо­го.
А они ду­ма­ют, что мы и ра­бота­ли то­же не­ряш­ли­во. Ко­роче, для ме­ня это комп­ли­мент».

Оче­ред­ная про­вер­ка стран­ным воп­ро­сом — ин­те­ресу­юсь, по­чему бы не сде­лать аран­жи­ров­ки по­жест­че. На­чина­ют не­хоро­шо смот­реть, спра­шива­ют — что зна­чит, по­жест­че. Го­ворю пер­вое, что при­ходит в го­лову: «Что­бы би­ты бы­ли бо­лее ин­тенсив­ные, как у Che­mical Brot­hers, до­бавить пост-пан­ковс­ких ги­тар, но ос­та­вить эту син­те­затор­ную ро­ман­ти­ку». «Э-э-э-э-э-э», — го­ворят они хо­ром, и я по­нимаю, что эти лю­ди от­ве­ча­ют за каж­дый свой звук и ни­каких «аран­жи­ровоч­ных» со­ветов не тер­пят и не бу­дут тер­петь. Это, ко­неч­но, ра­ду­ет. То есть они ми­лые и доб­рые, но ес­ли сде­лать вид, что вы усом­ни­лись в це­лесо­об­разнос­ти и единс­твен­ной вер­ности вся­кого про­из­во­димо­го ими зву­ка и шо­роха, они нап­ря­га­ют­ся и на­чина­ют смот­реть цеп­ки­ми, прох­ладны­ми взгля­дами. Нет, все-та­ки это на­ши бе­лорусс­кие Kraft­werk и еще нем­но­го Re­sidents, чест­ное сло­во.

«Как вы про­веря­ете собс­твен­ную адек­ватность? — ин­те­ресу­юсь я. — Ведь твор­ческие лю­ди час­то сле­та­ют с ка­тушек». Илья от­ве­ча­ет, что ес­ли он по­ут­ру ви­дит, что за ок­ном ко­были­ца бе­лая гу­ля­ет, зна­чит, все нор­маль­но.
Ос­таль­ные то­же ви­дели ко­были­цу — да, го­ворят, ес­ли она ма­шет хвос­том, мор­га­ет ле­вым гла­зом, с ми­ром все в по­ряд­ке и с на­ми, ве­ро­ят­но, то­же. «Зна­чит, еще жив ку­рил­ка», — улы­ба­ет­ся Ли­бер­зон.

Му­зыка и смерть

Ре­шаю по­бесе­довать с ни­ми про смерть. «Один жур­на­лист ска­зал, что вы за­писа­ли луч­шую в ис­то­рии бе­лорусс­кой му­зыки пес­ню про смерть». «Это про ка­кую? — де­ликат­но спра­шива­ют му­зыкан­ты. — У нас их мно­го». «Ве­тер зна­ет». «Так это ж не на­ша пес­ня, ее Ва­ся Шу­галей на­писал!» «Я знаю. Но ка­кая раз­ни­ца». «Да лад­но! Это в прин­ци­пе очень лег­ко, на­писать пес­ню про смерть! — ожив­ля­ют­ся му­зыкан­ты. — Да поч­ти у всех бе­лорусс­ких групп есть пес­ни про смерть.Нап­ри­мер… ну, эта… (па­уза). «Мы ста­ялі ў чар­зе па СЬ­МЕРЦЬ». Груп­па при­ходит к вы­воду, что рань­ше вся­кая их пес­ня бы­ла о смер­ти, а те­перь они по­ют в ос­новном о ста­рос­ти — ви­димо, в ста­рос­ти при­дет­ся за­писы­вать под­рост­ко­вые аль­бо­мы, детс­кие и ясель­ные, «уже без слов».

«А ка­кие пес­ни про смерть вам еще нра­вят­ся?».
«У груп­пы «Сек­тор Га­за» очень хо­рошая пес­ня есть, — ра­ду­ет­ся Илья. — Я возь­му ве­лоси­пед и отп­рав­люсь на тот свет!».
«А еще есть хо­рошая пес­ня у пев­ца Бер­не­са. — ме­лан­хо­лич­но за­меча­ет Ли­бер­зон. — Про ко­чер­гу. Илья, спой».
Илья про­сит на­жать кноп­ку. Ли­бер­зон на­жима­ет на те­меч­ке Ильи кноп­ку, и он на­чина­ет кра­сивым го­лосом очень жут­ко петь на весь сквер:

В но­чи гу­дели пе­чи не сти­хая,
Мой пе­пел во­роши­ла ко­чер­га.
Но ды­мом вос­хо­дя из труб Да­хау,
Жи­вым я опус­кался на лу­га.

Мне кое с кем хо­телось раск­ви­тать­ся,
Не мог ле­жать я в пра­хе и зо­ле.
Не мог в зем­ле уби­тым ос­та­вать­ся,
По­ка убий­цы хо­дят по Зем­ле.

«Да, это про смерть! — пот­ря­са­ет Ли­бер­зон кос­ты­лем. — А ты что ду­мала? Ког­да твой пе­пел во­роши­ла ко­чер­га — это про детс­кий сад, что ли?».

Раз­го­воры про смерть ста­новят­ся еще страш­нее, ког­да речь за­ходит о бе­лорусс­кой пес­не для «Ев­ро­виде­ния» — как из­вест­но, пес­ня I Lo­ve Be­larus яв­ля­ет­ся каль­кой с пес­ни «Сек­то­ра Га­за» «Гу­ляй, му­жик!». «Кас­си­опея» за­щища­ет Анас­та­сию Вин­ни­кову — ну, го­ворят они, все пес­ни стро­ят­ся на по­хожих ак­кордах, нам то­же как-то ска­зали, что пес­ня «Ро­дина го­рилл — Ке­ния» это каль­ка с «Пес­ня­ров», где «Ро­дина моя — Бе­лорус­сия». Я на­тураль­но ле­денею от ужа­са:

— По­годи­те-по­годи­те — так это не ка­вер?
— Нет, ко­неч­но. Мы эту пес­ню раз де­сять сыг­ра­ли, по­ка по­няли, что там что-то не так.
— Как? А я ду­мала, вы так кру­то при­дума­ли с эти­ми го­рил­ла­ми
— Да нет! Это аб­со­лют­но слу­чай­но!
— Нет, не мо­жет быть!
— Да спро­си у Ильи! Мы при­дума­ли, а по­том до нас дош­ло. А «ро­дина го­рилл — Ке­ния» — это ци­тата из ка­кого-то ни­герий­ско­го по­эта.
— А я по­дума­ла: офи­ген­но, пост­мо­дер­низм… а это на са­мом де­ле под­созна­ние, пе­пел пред­ков сту­чит в ва­ше серд­це. Вы­ходит, сквозь вас се­бя транс­ли­ру­ет на­ше кол­лектив­ное бе­лорусс­кое бес­созна­тель­ное, с ума сой­ти. Му­лявин сквозь вас, вы­ходит, что-то вык­рикнул нам…
— Му­лявин сде­лал пра­виль­ный вы­бор. Че­рез ко­го, ес­ли не че­рез нас, кри­чать нерв­но! Ти­хано­вич быть по­доб­ным «пе­редат­чи­ком» уже не мо­жет, по­тому что он, ка­жет­ся, зу­бы се­бе но­вые вста­вил, и они прос­то вы­падут, ес­ли вся эта энер­гия бу­дет че­рез не­го про­ходить.
— Во­об­ще хо­рошо бы­ло бы, ес­ли бы ве­ликие мерт­вые му­зыкан­ты на­чали се­бя транс­ли­ровать че­рез вас.
— Так они это и де­ла­ют! Ты не за­мети­ла? Вот те­бе и по­жалуй­ста! Нап­ри­мер, ночью прос­нулся — Му­лявин. Пос­мотрел в зер­ка­ло: там — усы. А я ему — ой, не ме­шай, у ме­ня се­год­ня сви­дание с Шо­пеном! А он хо­лодиль­ни­ком сту­чит, па­кета­ми шур­шит, та­рел­ки ту­да-сю­да пе­рес­тавля­ет — а огур­чи­ка-то не­ту! Под­ни­май­ся, го­ворит, есть раз­го­вор. А я — нет, нет, у ме­ня с Шо­пеном стрел­ка, ухо­ди!

Кри­зис

У «Кас­си­опеи» кри­зиса нет — они от­ка­зыва­ют­ся го­ворить и про дол­ла­ры, и про ва­люту и, во­об­ще, счи­та­ют, что я иди­от­ни­чаю. «Да че­го это те­бя так зат­ро­нуло! — участ­ли­во ка­ча­ет го­ловой Ли­бер­зон. — Ты прос­то не хо­ди в ма­гази­ны! У ме­ня вот но­га сло­мана, и я ни­куда не хо­жу!». Они прек­расны — все вок­руг го­ворят про дол­ла­ры и про­чую ерун­ду, а эти расс­ка­зыва­ют о сво­их но­вых пес­нях, а на сло­ве «ва­люта» на­чина­ют сме­ять­ся: «Я в детс­тве ду­мал, что ва­люта — это что-то вро­де ма­зута. Что-то та­кое сколь­зкое, гус­тое, ко­торое ку­да-то вы­вали­ва­ют — вро­де слю­ды. Я ка­кой-то фильм смот­рел, пом­ню, там ка­питан кри­чал: «Мы зап­ла­тим ва­лютой!» и я ду­мал, ха-ха, ну, ко­неч­но, ка­питан, спа­сут твое суд­но, как же, ес­ли ты бу­дешь ма­зут вы­давать лю­дям!» (На са­мом де­ле Ли­бер­зон все пе­репу­тал, речь идет о филь­ме «Бе­лое солн­це пус­ты­ни», в ко­тором Аб­дулла го­ворил: «Хо­чешь, мы зап­ла­тим зо­лотом». Хо­тя, мо­жет, и не пе­репу­тал, ведь ма­зут, ва­люта и зо­лото в на­ше вре­мя — од­но и то же — прим. ред.).

Но­вый аль­бом «Кас­си­опеи», о ко­тором они го­ворят с го­раз­до боль­шим рве­ни­ем, чем о си­юми­нут­ных проб­ле­мах, и прав­да бу­дет прек­расный — не очень яс­но нас­чет фор­те­пи­ан­ных пьес, но сю­жеты там от­личные. Нап­ри­мер, там бу­дет пес­ня о дон­жу­ане, ко­торо­му при­рода по­дари­ла по­ющий зуб муд­рости. «И как толь­ко он на­чина­ет к жен­щи­не под­ка­тывать, при­касать­ся, зуб муд­рости по­ет та­кую пес­ню: де­воч­ки, при­вет, мне ско­ро со­рок лет! Де­воч­ки, по­ка, вы­сох­ла ре­ка. И дон­жу­ан не зна­ет, что с этим де­лать — толь­ко за­лезет на ба­бу, а зуб это по­ет! Он пы­тал­ся его выр­вать, а вмес­то од­но­го зу­ба муд­рости два рас­тет. Как у гид­ры. Вы­рыва­ет два — рас­тет шесть. Ка­таст­ро­фа. Ну и в кон­це кон­цов вся че­люсть по­ет». Аль­бом, по еди­нодуш­но­му мне­нию груп­пы на мо­мент раз­го­вора, ко­неч­но же, бу­дет на­зывать­ся «По­ка го­рит све­ча», а в ско­боч­ках бу­дет по­яс­не­ние: «Ан­то­логия русс­ко­го ро­ман­са». Но не од­но­го ро­ман­са там не бу­дет. Да и аль­бом бу­дет на­зывать­ся сов­сем ина­че. В об­щем, не важ­но. По­жалуй­ста, приг­ла­сите «Кас­си­опею» к се­бе на кор­по­ратив, ина­че не ви­дать вам счастья.