18+

«Стингрей в Стране чудес». Отрывки из книги
13 октября 2019 Культура, Музыка

«Стингрей в Стране чудес». Отрывки из книги

  •  
  •  
  •  
  •  
  •  
  •  
  •  
  •  
  •  

Упав однажды в кроличью нору, Джоанна Стингрей вместо Чеширского Кота, Безумного Шляпника и Белого Кролика встретила Бориса Гребенщикова, Виктора Цоя и Сергея Курёхина.

— Тебе обязательно нужно встретиться с моим другом! — провозгласил Андрей, как только мы уселись на пластиковые красные скамьи ресторанчика. — Он невероятно крут. Ты же едешь в Ленинград?

— Так, по крайней мере, запланировано, — ответила я. — Хотя не уверена, что мне удастся оторваться от группы.

— Он главная звезда русского рок-андеграунда. Его все обожают, — продолжал Андрей.

— Я и не знала, что в России есть рок, — рассмеялась я, представив себе, как этот рок может выглядеть на фоне хорошо известных мне американских звезд. — Ну и как мне связаться с этим твоим другом?

Выяснилось, что у друга Андрея, как у настоящего человека из андеграунда, телефона нет. Но есть телефон у его друга. Я записала имя и номер, пообещав с ними связаться.

— Только будь осторожна, Джоанна. Этим людям встречаться с иностранцами нельзя. Это считается незаконной деятельностью.

Он наклонился ко мне через липкий стол с оладьями, как будто хотел поделиться секретом:

— Но Бориса Гребенщикова это мало волнует.

Борис Гребенщиков, Джоанна Стингрей.

<…>

Весь час выступления «Аквариума» я пребывала в состоянии эйфории. Толпа безумствовала, Борис был ее кумиром. Со свисающей с плеча гитарой он напоминал Атланта, держащего на плечах весь мир; настоящий титан. За жестким рок-н-роллом следовал тягучий тяжелый блюз, затем мягкая лирическая баллада. Весь зал в унисон подпевал торжественному гимну «Рок-н-ролл мертв». Время от времени мне хотелось ущипнуть себя: неужели я нахожусь в Советском Союзе, стране, считающейся «империей зла» и нашим самым страшным врагом, и я по уши влюбилась в рок-группы этой страны?

Когда стихли овации и толпа постепенно потянулась к выходу, мы с Джуди ринулись за кулисы поздравить Бориса. Вдруг в середине разговора кто-то нас прервал и с тревогой на лице отвел Бориса в сторону.

— Здесь, за кулисами, КГБ, — прошептал, вернувшись к нам, Борис. Я почувствовала внезапную тревогу — не столько за себя, сколько за Бориса и других музыкантов. Не мы ли своим приходом навлекли на них беду? — Вам нужно уходить — и немедленно, — только и сказал он.

 

<…>

И вдруг прямо передо мной из сигаретного дыма выплывают, как призраки, двое мужчин в костюмах. Хватают меня за руки и тащат прочь от открытых дверей и теплого ночного воздуха. Сотни человек проходят мимо, никто не решается остановиться или произнести хоть слово. Мужчины не в форме, без каких бы то ни было опознавательных знаков и, как по мне, выглядят они как заправские гангстеры. Не веря в происходящее, смотрю на мелькающие возле меня тени: ни одна душа не остановилась, чтобы вмешаться или признать меня.

Так втроем мы и спускаемся полестнице вниз, сжимавшие мне плечи цепкие пальцы ни на секунду не размыкаются. Заводят в темную комнату без окон; металлический стол и два стула. Все как в кино. Указывают на один из стульев. Я сажусь. И тут на меня обрушиваетсяшквал вопросов без всякого вступления, объяснения — и ни слова по-английски.

Я же в ответ только твержу как по-пугай: «I don’t speak Russian. I don’t speak Russian, I don’t speak Russian, I don’t speak Russian» [Я по-русски не понимаю, я по-русски не понимаю, я по-русски не понимаю].

Они повышают голос, чуть ли не орут с искаженными от злобы лицами.

— I don’t speak Russian. I don’t speakRussian, I don’t speak Russian, I don’t speak Russian.

Платиновую прядь я пытаюсь убрать подальше за ухо, моля бога, чтобы они приняли меня просто за приехавшую учиться сюда на семестр студентку с безумными волосами, угодившую каким-то образом в рок-клуб.

— What. Is. Name? [Как. Зовут?] — спрашивает наконец один на ломаном английском.

Я молчу. Он еще больше повышает голос.

— What is name?!

Я понимаю, что, стоит мне назвать свое имя, меня в СССР больше не пустят.

Передо мной стоит лицо Бориса, и я прямо кожей ощущаю, что, как только я произнесу слова «Джоанна Филдз», лицо это растает в воздухе, как мираж. В отчаянии я дерзко говорю в ответ: «Скажите мне, кто вы, и тогда я назову вам свое имя».

— Кто тебя привел? — Один из них закуривает, глаза его остаются холодными, хотя изо рта и из ноздрей клубами выходит горячий дым.

— Почему сюда?

Я молчу.

— Ты знаешь Виктора Цоя?

— Майка Науменко?

— Бориса Гребенщикова?

— Нет, никогда о таких не слышала, — отвечаю я.

— А ты кто?

Я не знаю, что им говорить. Мысли лихорадочно скачут, а сердце то подступает к горлу, то уходит в пятки. Чуть ли не задыхаясь, я слышу собственный голос: «Я американская гражданка. Если хотите узнать мое имя, звоните в консульство».

Два медведя переглядываются. Что делать со мной, напуганной, но злой и дерзкой девчонкой, они, судя по всему, совершенно себе не представляют. Они обмениваются несколькими словами и вновь смотрят на меня.

— Go [Иди], — произносит наконец один из них, бросая окурок на пол и указывая на дверь.

Джоанна Стингрей и группы Red Wave.

<…>

В те дни мы часто проводили время втроем: Сергей [Курёхин], Борис и я. Сергей садился рядом со мной, мы сплетали ноги, а руки он закидывал мне на плечи. Так, удобно устроившись в его объятьях, я смотрела, как Борис пытался переключить каналы на огромной коробке старого телевизора. Я была потрясена, увидев, что работает только один канал, по которому передавали выступление хора юных пионеров. Вид этого унылого, размытого черно-белого изображения показался мне логическим объяснением всплеска творчества и креативности этих ребят: ничто не отвлекало их от дела. У нас в Штатах американская мечта утонула в многочасовых бессмысленных просиживаниях у телевизора за разогретым в микроволновке ужином, но в Советском Союзе людям приходилось самим себе придумывать развлечения. Я взглянула на Сергея: в глазах его мелькали тайные мысли и песни, дожидающиеся возможности вырваться наружу. Чтобы разжечь внутри себя огонь, он не нуждался ни в телевизоре, ни в алкоголе, ни в наркотиках: внутри него и так пылало пламя вдохновения, которого хватило бы на тысячу человек.

«Джо», — произносил он, чтобы привлечь к себе внимание, а затемначинал пищать или выть, как волк. Из него, как из вулкана, бурными потоками выплескивалась энергия.

«Пошел ты…» — сквозь зубы цедил он любому, кто грозил запретить концерт, пытался угрожать его друзьям или втянуть его в какие-то правила и распорядки, когда он устраивал выступление прямо на улице без официального разрешения.

Сергей регулярно подшучивал надо мной, ставя меня нередко в неловкое положение. Ему ужасно нравилось, когда мы с Джуди вдруг обращались к незнакомым людям с чем-то малоприличным. Первая фраза, которой он меня обучил, была «болшой колбаса». Мы постоянно произносили ее друг другу, она стала для нас своего рода вербальным талисманом, и мне нравилось видеть, как он заливается от хохота, когда я вдруг прокричу ее на всю забитую людьми квартиру или прошепчу ее ему на ухо. На приемах в западных консульствах — французском, шведском, американском [В 80-е годы консульства западных стран в Ленинграде активно приглашали деятелей культурного андеграунда на всевозможные приемы и вечеринки как непосредственно в зданиях дипломатических представительств, так и в частных резиденциях.] — он подговаривал нас подойти к дипломатам со словами, которые, клялся он, были традиционным русским приветствием. Нам было ясно по его едва сдерживаемой улыбке и задорному блеску в глазах, что учит он нас чему-то неприличному, но все равно мы делали, что он просил: потому, что это было весело, и потому, что это был Сергей. Он тихо отходил в сторонку и с гордостью наслаждался видом поперхнувшихся от изумления дипломатов, с вежливой улыбкой на устах и с паникой в глазах пытающихся сообразить, как им лучше всего реагировать на высказывания типа «Поцелуй меня, дурак» или «Отсоси у меня сейчас».

Было бы неверно, однако, предположить, что все сводилось к словесной эквилибристике и рискованным малоприличным шуточкам. Превозмогая языковой барьер, мы писали вместе песни. Он, сидя за фортепиано, придумывал оригинальную мелодию и тут же своим мягким, ломким фальцетом, как выброшенный за дверь кот, напевал состоящую из импровизированной звуковой тарабарщины вокальную партию. Я записывала это все на свой Walkman и увозила домой, где придумывала к этим мелодиям английский текст и записывала готовую песню в лос-анджелесской студии. Он не уставал восхищаться качеством того, что может дать американская студия, а я не уставала восхищаться качеством того, что был в состоянии продуцировать его талант и его мозг. Он гордился тем, что делает собственную музыку, а не только «жалкие подражания Западу». К каждой песне он подходил со всем тщанием, отрабатывая тон, ритм, крещендо. Он хотел сделать то, что до него никто не делал.

Сергей Курёхин, Джоанна Стингрей.

<…>

Из нас троих [Джоанна Стингрей, Юрий Каспарян, Виктор Цой] больше всего дурачиться любил Виктор. Затянувшись сигаретой, он втягивал губы и щеки вовнутрь до тех пор, пока лицо его не превращалось во впадину и на нем оставались только огромные выразительные глаза. Правильное русское произношение требовало рокочущего звука «р», который мне никак не давался. Виктор придвигался ко мне вплотную и, как мчащийся на огромной скорости мотоцикл, рычал мне прямов ухо: «Р-р-р-р-р!» Я пыталась рычатьв ответ, пока оба мы не валились напол от истерического хохота. Он хитроумно избежал армии, проведя несколько недель в психиатрической клинике, после чего был признан негодным к службе. Он обожал Брюса Ли и постоянно принимал те или иные позы кунг-фу, будто был готов в любой момент поразить меня каким-нибудь новым приемом. Глаза его — глубокие, светящиеся, столь редкие для Ленинграда азиатские глаза, доставшиеся ему от дедушки-корейца, — при этом хитро улыбались одними уголками.

Было в нем и нечто темное, монументальное — таинственная фигура, являвшаяся зрителю на концертах. Это не был только внешний облик, который он, сходя со сцены, скидывал, как костюм; это была глубоко укорененная в нем сущность русского человека.

«У каждого человека время от времени появляется чувство, что он живет в клетке, — сказал он мне как-то, отвечая на вопрос о том, для кого он пишет песни. — В клетке ума. Ты хочешь найти из нее выход… Человек живет и не может найти путь освобождения от того, что останавливает, что гнетет его». Он хотел показать этот столь нужный людям выход, хотел, чтобы его музыка стала дверью в более светлый мир.

Константин Кинчев, Джоанна Стингрей, Виктор Цой.

<…>

Больше всего в Викторе меня, однако, поражало то, с какой неловкостью он воспринимал свою нараставшую, как снежный ком, славу. Он был обычный парень, которому трудно было признать в себе магического, полного тайны музыканта. Записи «Кино» все шире и шире распространялись по стране, а он все больше и больше удивлялся, что люди слушают его музыку, и поражался, что его узнают на улице. Однажды в булочной мы стояли в очереди за хлебом, и вдруг за окном собралась толпа, стекло даже запотело от дыхания людей, пытавшихся разглядеть его. Когда мы вышли на улицу, на него набросились с просьбами об автографе, хотели пожать руку, дотронуться до его темных волос и даже смущенного, напуганного лица. Виктор не понимал, как реагировать, мы побежали, свернули в ближайший переулок, слыша за собой приближающиеся шаги и крики поклонников. Он все время хихикал, не в состоянии осознать, что все эти люди были очарованы им — простым, скромным парнем.

 

<…>

На следующий день Борис пришелко мне в гостиницу «Космос». Советским гражданам заходить в интуристовские отели не разрешалось, но мы с Борисом прикинулись заправскими туристами и, входя в вестибюль, громко и непринужденно обсуждали якобы увиденные нами в тот день достопримечательности.

— Площадь-то какая огромная!

— А мне очень понравились барельефы!

— А собор с куполами-луковками — просто невероятно!

Так, за разговором, мы неторопливо и без суеты преодолели охрану у входа. Наверху, в безлико-унылом номере советской гостиницы, мы стали думать, какую бы самую безумно смешную сцену мы могли здесь снять. В конце концов мы наполнили низкую ванну вспененной мыльной водой, забрались туда, а на кафельной белой стене я темно-красной помадой намалевала название песни. Все это время мы пели, а Джуди тщательно фиксировала происходящее на видеокамеру. От волнения я пропустила в надписи слово, и получилось I you baby. Борис показал мне, куда нужно вставить пропущенное got, и таким образом камера запечатлела, кто из нас — несмотря на все мои идеи — мастер, а кто — всего лишь ученик.

Борис Гребенщиков, Джоанна Стингрей.

<…>

Клип этот стал широко известен, а сцена в ванне стала одним из самых знаменитых и знаковых наших с ним совместных эпизодов. Многие считали, что под мыльной водой мы сидим обнаженными. Могу поклясться, что это было не так.

 

<…>

Тем временем все новые и новые музыканты из записанных на Red Wave групп сообщали мне о направленном против меня документе ВААП [Всесоюзное агентство по авторским правам], который их всех просили подписать еще в сентябре. У власти в стране стоял уже Горбачев, и мне на самом деле начало казаться, что ситуация вот-вот должна смягчиться. Насколько серьезно все происходящее в ВААП вокруг альбома? Я узнала, что двое из первого состава «Странных игр» документ подписали, что Вити [Сологуба] среди них не было, несмотря на все его страхи за семью, и что Сергей с Кинчевым попросту послали ВААП подальше.

«Кино» игнорировало все обращенные к ним просьбы.

Приезд в Ленинград на 7 часов, мама Джоанны, Джоанна Стингрей, Юрий Каспарян, Виктор Цой.

<…>

— Я на даче с Борисом, и он говорит, что завтра с утра мы должны вместе пойти в ВААП и подписать письмо, — тихим голосом проговорил мне в трубку Виктор [Цой]. — Что мне делать? Я не хочу ничего подписывать против тебя и в то же время не хочу расстраивать Бориса.

— Да ты что, совсем охренел?! — заорал на него, вырвав у меня трубку, Сергей. — Сейчас же уходи оттуда и на первом же автобусе возвращайся в город!

Перечить Сергею не смел никто.

Борис в конце концов подписал письмо против меня, и многие были в ярости не меньше, чем Сергей. Странно, но у меня, в отличие от остальных, не было по отношению к Борису ни злости, ни ощущения предательства. Я тысячу раз говорила ему, что в первую очередь он должен думать о семье и о группе, и понимала, что другого выхода у него не было.

 

<…>

Я знала, что и до Red Wave у Бориса были неоднократные возможности стать «официальным», но он предпочитал обходиться без дорогих квартир и роскошных BMW, перед которыми не устояли некоторые его друзья. Он оставался верен себе, и сейчас у него наконец появилась возможность сохранить свою музыку и в то же время занять место среди звезд, к которым он стремился.

  •  
  •  
  •  
  •  
  •  
  •  
  •  
  •  
  •  

Вам срочно нужна квартира на сутки в Барановичи? Не переживайте, наш сайт предоставляет вашему вниманию множество отличных предложений, чтобы Вы смогли максимально быстро и выгодно, а главное, без посредников снять квартиру в Барановичах. Более детальную информацию вы можете получить на нашем сайте: sutkibaranki.by

OOO «Высококачественные инженерные сети» осваивает новейшие технологии в строительстве инженерных сетей в Санкт-Петербурге. Начиная с 2007 года, наша компания успешно реализовала множество проектов в области строительства инженерных сетей: электрическое обеспечение, водоснабжение и газоснабжение. Более подробная информация на сайте: http://spbvis.ru/